Тупиковая ветвь эволюции «искусственного интеллекта»

Сегодня мы наблюдаем не реальное развитие искусственного интеллекта, а инфляцию мощности. Исследования показывают, что производительность нейросетей растёт по законам масштабирования (scaling laws): увеличение числа параметров, размера данных и вычислительной мощности даёт улучшения, но с все более уменьшающейся отдачей.

Но на самом деле проблема глубже. Раздувание нейросетей по числу параметров и вычислительной мощности — технологическая версия эволюционного тупика: подобно мозгу слона, огромному, но не более разумному, чем человеческий, эти системы увеличивают массу без архитектурного и качественного скачка. Настоящий прорыв возможен только при радикальной смене парадигмы — от вычислений к пониманию, от вероятностей к смыслу, от цифровой имитации мозга к более глубокой и полной картине реальности. Всё остальное — маркетинг и инерция инженерного мышления.

Метафизика Присутствия

По множественным просьбам подписчиков запускаю философский интенсив.
Три вечера по 2 часа. Центральный вопрос: как связаны наше сознание и реальность?
Мы сравним западную аналитику и восточное различение. Присутствие — это полное участие в реальности, из которого рождается способность видеть и выбирать. Философия в действии как практика мышления и осознанности.
Группа камерная — 10 человек. Половины мест уже нет
17–19 ноября | 19:00–21:00 МСК | Онлайн
Полная информация - по ссылке.

Начинаю серию постов о моих любимых книгах. Первая — "Благочестивая идея Дарвина" Конора Каннингема. Если вы устали от вечной войны между "наукой" и "религией", где с одной стороны баррикад воинствующие атеисты, а с другой — не менее воинствующие креационисты, то эта работа для вас. Каннингем, на основе колоссальной эрудиции в современной биологии, доказывает, что теория эволюции не только не противоречит христианской вере, но и может стать ее мощным подспорьем. Он безжалостно, но аргументированно критикует обе крайности, показывая, что "ультрадарвинисты" используют науку как дубину, подменяя ее "дурной метафизикой", а фундаменталисты от религии, в свою очередь, отходят от основ теологии, создавая ложную дилемму "или Дарвин, или Бог". Главная мысль автора проста и элегантна: эволюция не "расколдовывает" мир, лишая его чуда. Напротив, она открывает его подлинную, внутреннюю ценность и сложность, которые лишь указывают на величие Творца. Настоятельно рекомендую всем, кто устал от примитивных споров.

Удручающий уровень современных дебатов об ИИ, где каждый блогер мнит себя экспертом, требует обратиться к настоящей классике — к "Новому уму короля" Роджера Пенроуза, книге, которая была написана 35 лет назад, но она остаётся актуальнее, чем сегодняшние спекуляции о "сильном ИИ".
Пенроуз твёрдо убеждён, что никакая машина не способна продемонстрировать нам сознание в человеческом понимании, потому что свойство сознания не проистекает из заданных алгоритмов, и никакая сколь угодно сложно запрограммированная система не даст нам ключа к пониманию того, что есть сознание на самом деле. Его аргументация опирается на два столпа: теорему Гёделя о неполноте любой формальной системы и квантовую механику, показывающую, что мы фундаментально не понимаем даже физические основы устройства мозга, который одновременно подчиняется классической и квантовой физике.
Когда слышишь очередное рассуждение про то, что "вот-вот создадим сильный ИИ", хочется спросить: Вы эксперт? Или только твиттер читаете?

«Мы живём в техническом мире, поэтому доверяем компьютеру. Сегодня информатика проникла и в наши епархии, где составляют таблицы статистики — частоту месс, количество розданных причастий. Всё это совершенно не имеет никакого значения: только Бог должен вести такого рода счёт, ведь для Него одно единственное подлинное причастие ценнее всех статистик мира»
— Ганс Урс фон Бальтазар, из интервью 1985 года.

Опыт и иллюзия

Мы путаем наш собственный опыт с конкретностью и данностью самосознания. Опыт — это не первичное и прозрачное окно в реальность. Он есть форма отношения к миру, сформированная не нами, а эпохой, всем ансамблем идей, случайностей, культурных слоёв, в которых мы случайно и неосознанно оказались рождены.

Опыт как таковой, как чистое переживание вне сознания, невозможен. Почему? Потому что без обработки он сводится к хаосу, к слепому натиску внешних воздействий мира на наши органы чувств. Эти ощущения сами по себе ни знание, ни информация. Они только шум. Чтобы ощущение стало знанием, чтобы оно превратилось в информацию, оно должно быть обработано — но не опытом, не накоплением впечатлений. Оно должно быть обработано вне-опытным Я, тем, что называют самосознанием, но которое само не находится в порядке опыта. Опыт всегда чей-то, который существует до и вне опыта. Природа этого существующего не дана в опыте. Критическое мышление — это способность сделать этот прыжок. Не критиковать, не отрицать, а выступить из порядка опыта и увидеть его как целое. Только из этой точки вне-опытного Я мы можем увидеть опыт (который всегда ограничен, всегда случаен), а структуру самого переживания и сознания. В метафизику.

Реальность мышления и его имитация

Существует тревожное расхождение между тем, как рассуждают люди и как "думают" большие языковые модели. Модели часто дают ответы, которые совпадают с экспертными оценками. Но это - иллюзия. Эксперт смотрит на задачу и спрашивает: это правда? Это справедливо? Что я пропускаю? AI делает что-то совсем другое: она статистически сравнивает — какие слова я видела раньше в похожих ситуациях? Результаты часто совпадают, но логика — совершенно разная.
Машина дает ответы, выглядит умной и всезнающей, но на самом деле просто вычислила статистические вероятности в текстах, которые в нее загрузили. Когда AI дает ответ, который звучит как человеческое суждение, но на самом деле основан только на лексических ассоциациях и числовых паттернах из данных, на которых она училась.
Почему это опасно? Представьте: AI диагностирует болезнь и совпадает с врачом в 95% случаев. Мы начинаем ей доверять. Но она не понимает медицину — она просто нашла в доступных ей текстах закономерность: кашель + температура = пневмония. Контекст, особенности пациента, редкие симптомы — все это ей в принципе недоступно. Везде одна проблема: мы путаем совпадение результата с логикой и реальным миром. Правильный ответ выглядит как правильное мышление, но это не так. Прежде чем дать AI власть над важными решениями, нам нужно научиться видеть эту разницу.

Текущие публичные дебаты показывают критический недостаток настоящего атеизма. Сегодня атеистами себя называют люди с низкой интеллектуальной ответственностью, сделавшие невежество добродетелью. Нам необходим атеизм героический, честно признающий и осознающий свою абсурдность, и логическую невозможность смысла и языка, которые требуют существования минимального присутствия смысла за рамками чистого абсурда и того, что мы можем быть причастными к этому смыслу и разделять его в общении. Невозможно быть одновременно атеистом и верить в разум, потому-что разум это не только познавательная способность, но, прежде всего, логосность мира, его прозрачность и вызывающая благоговение данность бытия в его постоянно новой способности быть даром и открытостью тому, кто стремится к его познанию через причастность. Для верующих, серьезный атеизм необходим как эталон иррационализма, опасная крайность к которой они сами могут скатиться в любой момент, перестав сомневаться и совершать интеллектуальный поиск, и как напоминание о том, что вера и разум не могут существовать друг без друга имеют один исток и не могут развиваться по отдельности.

"Мы уже почти четверть пути прошли через то, что, вероятно, войдет в историю как наименее инновационное, наименее трансформирующее, наименее первопроходческое столетие для культуры со времен изобретения печатного станка. Конечно, есть новый контент, очень много контента, и есть новые темы; есть новые методы производства и распространения, более разнообразные авторы и более глобальная аудитория; в хип-хопе стало больше пения, а в поп-треках больше сэмплирования; есть телевизионные детективы со смартфонами и влюбленные, столкнувшиеся с повышением уровня моря. Однако за двадцать три года шокирующе мало произведений искусства в любом жанре — несколько альбомов, горстка романов и арт-объектов и почти никаких пьес или стихотворений — было создано таких, которые невозможно было бы ассимилировать к культурным и критическим стандартам, принятым аудиторией в 1999 году. Смотреть на культуру в 2023 году — это как быть пристегнутым к какому-то очень медленному колесу обозрения, циклично проходящему через римейки и пастиши, и больше некуда двигающемуся, кроме как по кругу. Меня гложет подозрение (вас тоже гложет?), что мы живем во времени, чья культура, похоже, будет забыта навсегда" - Цитата из статьи Jason Farago "Why Culture Has Come to a Standstill" ("Почему культура остановилась"), опубликованной в The New York Times

С Новым годом.
Прошлое не исчезает и не тонет в пустоте — оно продолжается как ценный опыт и импульс к движению. Возможно, оно станет ещё более реальным, чем было, обретя неожиданные смыслы. Будущее не задано: оно создаётся каждым действием и каждым мгновением. Будем готовы к удивительному.

Несколько дней назад компания Palantir опубликовала через Twitter то, что официально называется кратким изложением книги своего генерального директора Алекса Карпа "Технологическая республика". На самом деле это манифест, и он весьма интересен. Карп требует очень конкретных вещей. Во-первых, искусственный интеллект должен стать основой экономической мощи — вопрос только в том, кто будет им командовать. Во-вторых, технологические компании должны забыть о потребителях и работать исключительно на государство и его стратегические интересы. В-третьих, Карп говорит, что эпоха ядерного сдерживания заканчивается и начинается эпоха алгоритмического контроля над миром. Он утверждает, что некоторые культуры несут в себе прогресс и развитие, а другие остаются дисфункциональными и регрессивными. Он критикует "пустой плюрализм" и требует возврата к четкой иерархии - не все общества равны.

Здесь скрывается глубокий парадокс. Молодой Карп учился философии у недавно ушедшего Юргена Хабермаса — одного из величайших теоретиков демократического общества. Хабермас учил, что истина рождается из открытого диалога между людьми, что наша жизнь — это непрекращающийся разговор, где никто не может односторонне навязать свою волю. Но Карп построил ровно противоположное. Его Palantir создает системы, которые заменяют демократический процесс вертикальными алгоритмическими решениями. Вместо того чтобы общество обсуждало и выбирало свой путь, система сама назначает решение и исполняет его с максимальной эффективностью, не считаясь с моральными вопросами и свободой выбора.

Когда Хабермас предупреждал о "колонизации жизненного мира" рыночной логикой, он имел в виду именно это: замену дискуссии на технократическую рациональность. Каждый тезис манифеста служит одной цели: переопределить, что считается реальностью, истиной и необходимостью. Когда Карп говорит о "жесткой силе, построенной на программном обеспечении", он не просто описывает будущее — он его создает, навязывая видение, где технология и власть сливаются в единый организм. Карп уже сегодня заявляет: мы переопределили, как функционирует мир, мы его изменяем и не будем просить у вас разрешения на это. Вопрос в следующем - не является ли это очередной опасной утопией?

Завершение монументальной трилогии немецкого философа-систематика Лоренца Пунтеля — важнейшее событие для нашей эпохи. В этот цикл, ставший вершиной мысли автора, входят работы: «Struktur und Sein» (2006), «Sein und Gott» (2010), «Sein und Nichts» (2022). Старая "хардкорная" немецкая философия не только жива, но по-прежнему претендует на максимальные вопросы.
Книга «Бытие и Ничто», подводящая итог системы, наконец выходит на английском языке. Это событие откроет мировому философскому сообществу доступ к самой интересной концепции бытия, разработанной в последние десятилетия.
Вот ключевые идеи, которыми Пунтель меняет наш ландшафт мышления:
1. Эйнай-логия против онтологии
Пунтель утверждает, что философия веками путала два уровня. Критикуя Хайдеггера за формальное «онтологическое различие», Пунтель вводит категориальную строгость: Общая онтология — учение о «сущем» (beings), мире случайных объектов. Эйнай-логия — фундаментальное учение о Бытии как таковом (Einai), первооснове реальности.
2. Бытие как фундаментальная необходимость. Кульминация трилогии — доказательство того, что абсолютное «Ничто» логически невозможно. Пунтель утверждает «модальную двумерность»: Мир сущего случаен — он мог бы не возникнуть. Бытие само по себе — абсолютно необходимо, но не исключает свободы. Его нельзя отрицать, его нельзя устранить, оно является корнем любого мышления, присутствия и отсутствия.
3. От эйнай-логии к эйнай-теологии. Самая дерзкая часть проекта — доказательство «духовной конституции» Бытия (мышление, воля, свобода). Пунтель радикально дистанцируется от онто-теологии (Бог как «высшее сущее») в пользу эйнай-теологии (Бог как само Бытие). Это переводит естественное богословие из области веры в область чистой метафизической необходимости.
4. Границы рационального и «Абсолютная свобода». Пунтель признает, что его система доходит до предела. Логика доказывает наличие необходимого Творца, но детали Его внутренней манифестации (например, Троичность) лежат в области Его «Абсолютной свободы». Чтобы постичь их, философ должен выйти за пределы диалектической системы и обратиться к феноменологии событийного.
5. Открытый вопрос: Проблема зла. Пунтель признает «несовместимость» (incompatibility) реальности зла и благости необходимого Бытия. Он не прибегает к сомнительным апологетическим оправданиям, называя это «самой сложной философской и теологической проблемой», которую он оставляет открытой для будущих исследований.
Почему это важно для нас?
Дискуссия о Боге без серьезной онтологической базы, то есть систематической теории бытия в его отличии от сущего и ничто — это ничего не значащее пустословие. Трилогия Пунтеля — это великолепный пример, соединяющий строгую концептуальность с метафизической глубиной и дающий нам пример настоящего мышления.

Зачем различать время и длительность? Мы ежедневно сталкиваемся с их расхождением, но продолжаем считать это «субъективным искажением». Час в очереди у врача и час за увлекательной книгой — одинаковые шестьдесят минут по часам, но разные по весу, плотности и качеству. Это не метафора и не настроение: перед нами две разные реальности. Если не различать их, мы примем внешнюю шкалу за единственно возможную (к чему нас приучает современный объективирующий взгляд на мир и система образования) и не поймём, что происходит с нами, когда думаем, помним или творим — а значит, не поймём и природу того, что можно назвать реальностью.
Анри Бергсон назвал эти реальности temps и durée. Temps — это время часов, календарей и физических формул: однородное, вычислимое, измеримое. Его моменты лежат рядом, как точки на линии, и различаются только положением, не качеством. Durée — внутренняя длительность сознания, где нет отчётливых «моментов», потому что каждое состояние тащит за собой предыдущее как живую деформацию, как незафиксированную вспышку длительности. Прошлое здесь не исчезает, не вытесняется будущим, а действует внутри настоящего, насыщая его. У Пруста вкус пирожного вскрывает не воспоминание об эпизоде, а само прошлое как актуальное присутствие, вплетённое в ткань настоящего. У Джойса поток сознания разрушает линейность: время распадается на плотность ассоциаций, смысловых наложений и качественных переходов, которые невозможно разложить на части без уничтожения феномена.
А как же быть с цифровой машиной, которая работает исключительно в порядке temps и потому длительность исключает полностью? В ней нет внутреннего удержания прошлого как переживаемого слоя, как мерцающего контекста любого сознания, строящего само себя из переживаемых состояний, оставляющих следы в ее геноме — есть только последовательность событий, формально описываемых и вычислимых. Память в машине не длится, а извлекается: процессор обращается к данным так же, как к любому другому файлу, без того чтобы предыдущая операция «тяжелела» и вызревала внутри следующей. Настоящее машины не содержит прошлого, а лишь переключается между моментальными состояниями. Поэтому «время вычисления» — не время, а внешняя метрика наблюдателя, наложенная на процесс. Внутри системы нет становления, только смена конфигураций без внутренней непрерывности и без качественного перехода.
Отсюда вывод, который касается не только искусственного интеллекта, но и нашего самоопределения: длительность существует только как форма внутреннего единства переживания. Машина этого единства лишена — следовательно, она лишена длительности вообще, как бы быстро, эффективно или сложно она ни функционировала. У неё есть лишь измеримая последовательность операций в объективно текущем времени. Пока мы путаем эту последовательность с переживанием, мы будем думать, что мыслящая машина возможна, а человек — лишь сложный механизм, который можно оцифровать без потери его природы. Но как только различение восстановлено, становится ясно: машина может считать часы, но не может ждать врача и не может вспомнить вкус пирожного. Это не её ограничение — это разница в порядках бытия.

Gelassenheit: от мистической отрешённости до метафизики

Слово Gelassenheit (отрешенность) проявляется через Майстера Экхарта в XIII веке как сердцевина его мистической теологии, и уже в своём первом явлении несёт онтологическую напряжённость. Для Экхарта отрешённость есть не пассивное безразличие к миру и не аскетическое от него бегство, а предельная активность духа, который опустошает себя от всего тварного от образов желаний воли, даже от привычного я, именно для того, чтобы в этой освобождённой глубине совершился прорыв, встреча с самим основанием бытия. Экхарт настаивает - отрешённость выше любви, потому что любовь ещё направлена на объект ещё удерживает нечто в руках, тогда как отрешённость есть чистая восприимчивость без направленности без предмета без остатка. Парадокс Экхарта остаётся живым: чем меньше человек цепляется за себя, тем полнее он становится собой, не растворяясь в безличном, а впервые обретая то вечное основание из которого он всегда уже действовал не зная об этом. Вещи остаются на своих местах, мир не девается никуда, но он больше не владеет человеком изнутри, не диктует ему тревогу и судорожную занятость как единственно возможный способ существования. Душа действует в миру полностью, интенсивно, с полной отдачей, и при этом, не прилипает как зеркало, которое отражает всё происходящее и не удерживает ничего после того как оно прошло через него. Эта структура быть полностью здесь и одновременно, не быть захваченным, здесь присутствовать без одержимости присутствием, и есть то, что традиция будет передавать из рук в руки превращая мистику в метафизику, а метафизику в антропологию. Основание этой передачи - не историческое, а онтологическое: отрешённость описывает не состояние сознания, а способ бытия которым человек причастен своему собственному источнику.

Хайдеггер подхватывает это слово в середине XX века и превращает его в диагноз эпохи, потому что видит в технической цивилизации, именно то против чего предостерегал Экхарт, только теперь уже в планетарном и онтологическом масштабе. В эссе 1955 года он противопоставляет два способа мышления: исчисляющее которое всё переводит в ресурс в управляемое в то что можно оптимизировать поставить на службу и тем самым лишить собственного бытия и осмысляющее которое умеет остановиться и позволить вещам быть тем, чем они являются, не накладывая на них немедленно сетку целеполагания и измеримой полезности. Gelassenheit у позднего Хайдеггера - это не мистическое растворение, и не пассивная покорность обстоятельствам, а онтологическая поза в которой человек возвращает себе способность просто пребывать в открытости бытия не заполняя эту открытость деятельностью. Именно здесь проходит метафизическая граница между отрешённостью и отчуждением: отчуждённый человек отрезан от бытия структурой которая превращает его в функцию, он страдает от этого разрыва, ощущает его как рану как онтологическую нехватку. Отрешённый же сам добровольно ослабляет хватку не потому, что мир перестал его касаться, а потому, что нашёл более глубокий способ касания в котором вещи открываются не как поводы для реакции а как присутствия достойные внимания. Отчуждение производит онтологическую немоту, усталость, скрытую враждебность к существованию как таковому, тогда как отрешённость производит то что Хайдеггер называл благодарностью мышления перед лицом самого факта, что есть нечто, а не ничто. Различие между ними не психологическое и не этическое, а фундаментально онтологическое: одно есть непроизвольная утрата бытия, другое есть сознательное возвращение к нему через отказ от присвоения.

Современность обычно интерпретирует себя как триумф разума, науки и объективного знания, однако если рассматривать её генеалогически, то становится видно, что под этим самоописанием скрывается более глубокая структура, в которой модерн оказывается не столько рационализацией мира, сколько стабилизацией волевого принципа, постепенно вытеснившего классическую картину мира. Разрыв, который задаёт эту траекторию, формируется в поздней схоластике у Дунса Скота и особенно у Оккама, где усиливается идея радикальной контингентности мира, в которой вещи больше не обладают внутренней необходимостью своего существования, а понимаются как зависящие от первичного творческого акта, и именно здесь впервые систематически утверждается, что порядок бытия не выводится из логической структуры космоса, а учреждается свободным актом воли.

Этот богословский спор по своему эффекту он является онтологическим сдвигом, поскольку если бытие не необходимо, то оно перестаёт быть самоданным порядком и начинает мыслиться как произведённое, а если оно произведено, то в основании реальности оказывается не логос как структура необходимости, а воля как принцип акта, и в этом смысле логика перестаёт быть последней инстанцией онтологии, превращаясь в производную форму. Дальнейшее развитие модерна можно понимать как секуляризацию этой структуры, в которой место божественной воли постепенно занимают государственные, экономические и технические центры принятия решений, при этом сохраняется сама форма мира как произведённого и управляемого, но меняется субъект этого производства, который больше не трансцендентен, а распределён между институциональными системами.

Классическая философия Нового времени частично маскирует этот сдвиг, поскольку у Канта воля оказывается подчинена универсальному закону разума, а у Гегеля разум мыслится как исторически саморазворачивающаяся структура, однако под этой рационалистической поверхностью сохраняется более фундаментальный уровень, в котором реальность не дана как необходимость, а постоянно производится через акты установления и удержания порядка.
Затем эта скрытая структура становится явной у Шопенгауэра, для которого мир прямо определяется как воля, и у Ницше, у которого воля к власти становится не психологическим мотивом, а принципом интерпретации бытия и истины, при этом рациональность не исчезает, но радикально меняет функцию, превращаясь в инструмент внутри более глубокой волевой онтологии.В XX веке эта логика окончательно закрепляется на уровне систем, где техника, государство и экономика начинают функционировать как автономные механизмы производства реальности, что Хайдеггер описывает через понятие Gestell, в котором мир удерживается как ресурс, доступность и управляемая совокупность объектов. Наша эпоха оказывается эпохой скрытой волевой онтологии, в которой разум выполняет инструментальную функцию оформления и оправдания более фундаментального уровня, где реальность существует не как умопостигаемый принцип, а как непрерывно воспроизводимый результат непредсказуемого и неограниченного ничем решения.

"Необходимо писать, чтобы понять, как далёко написанное от тебя самого, и насколько важнее всё то, что остаётся не написанным" Поль Валери

Достаточно бегло осмотреть культурный ландшафт, чтобы увидеть одно и то же: фабрику вторичных значений, где присутствие подменено интерпретацией, а опыт — симуляцией. Литература, театр, кино, мысль функционируют как сервис узнавания: не чтение, а подтверждение; не событие, а сувенир; не встреча, а фон; не причастность, а тусовка.
Это не культура, а инфраструктура доступа к приятному времяпрепровождению.
Коммивояжёры смысла раскладывают перед нами товар анекдотов и встряхивают карманы эрудиции, выдавая болтливость за мысль и ловкость за катарсис.
Искусство не информирует и не развлекает. Оно ломает привычную форму субъективности. Пруст, Джойс, Кафка, литургия — не предметы для лекций и не объекты для любопытства, а зоны риска, где язык перестаёт быть самоочевидным и иногда ломается. Здесь требуется выдержка перед миром, который не обязан быть удобным и понятным. Но странным и удивительным. Следите за обновлениями.

https://www.youtube.com/watch?v=eVDwtC2mErE Недавно я писал о напряжении между культурой значения и культурой присутствия, и мое новое видео о Прусте продолжает это движение, смещая чтение от интерпретации к опыту. Если коротко — это попытка вернуть чтению характер присутствия, а не интерпретации. Жду ваших откликов.