Красовский за трезвую Россию 😂

5 мая 1789 года во Франции были открыты Генеральные штаты. Обычно это дело вспоминают как пролог Великой французской революции. Это так, а еще — это день рождения политического консерватизма.

Король Людовик XVI созвал представителей сословий, чтобы, как ему казалось, спасти государство, а вместе с тем открыл одну замурованную до этого дверь: встал вопрос о том, кто поистине является источником закона — Король, получивший власть от Неба, или нация? Кто настоящий Суверен?

Через месяц третье сословие даст свой ответ. Оно объявит себя Национальным собранием, то есть решит, что выступает от лица всего французского народа, и что власть отныне должна принадлежать лавочникам, стряпчим, нотариусам, адвокатам, ростовщикам, счетоводам, мелким чиновникам, городским говорунам. С этого момента история Европы перестала принадлежать тем, кто ее наследовал.

А еще через год Эдмунд Берк напишет первую великую защиту преемственности против революции, Луи де Бональд оформит философию авторитета и иерархии. Так родится политический консерватизм. Это основа.

Поэтому 5 мая — это не только начало революции. Это день, когда история принудила привычную политическую мысль как-то осознавать себя.

Тогда же, в целом, появляется и историческая наука в более-менее современном смысле. В этом тоже можно усмотреть реакцию.

В буржуазном обществе история возникает как то, что должно, с одной стороны, зафиксировать уходящий порядок и, если это возможно, доказать право этого порядка не быть забытым, а с другой — зафиксировать становящийся порядок, популярно узаконить первое и второе сословия в глазах третьего, и наоборот.

Именно на этой почве прорастают все политические идеологии XIX и XX вв. — вместе с исторической наукой.

История XIX и XX веков почти всегда была широконарративной. Она мыслила большими формами: нациями, классами, государствами, империями etc.. Это была история больших субъектов и больших целей.

И это не случайно. Эпоха революций требовала всеобъемлющих рассказов, чтобы крошить или сшивать мир, нужно было подвести его под какую-нибудь глобальную теорию.

Но сегодня этот исторический режим заметно ослаб. Большой нарратив распался на множество малых — историю повседневности, тела, памяти, локального опыта, частной жизни. История стала ближе, мельче и интимнее.