Эмили Бронте против викторианских тропов

Я все еще перевариваю «Грозовой перевал» (фильм, но и книгу тоже). Прочитала колонку Радики Джонс в The New Yorker про экранизацию Эмеральд Феннелл. Джонс предлагает любопытную оптику: «Грозовой перевал» бросает вызов канону консервативному викторианскому роману посерьезнее, чем все, что Феннелл придумала с откровенными сценами, музыкой Чарли XCX и анахроничными костюмами.

В 1847 году у Эмили вышла книга, в которой почти все главные тропы викторианской прозы стояли на своих местах. Главный из них — найденыш. В стандартном викторианском сюжете бесхозный мальчик в чужой семье был обещанием: его ждало либо неожиданное родство, либо случайное наследство, либо и то и другое. У сестры Шарлотты в «Джейн Эйр», вышедшей в том же 1847-м, оба этих хода были реализованы прямым текстом: Джейн встретила трех добрых незнакомцев, которые оказались ее давно потерянными кузенами, и получила от общего покойного дяди двадцать тысяч фунтов.

Эмили своему сироте всего этого не дала. Мистер Эрншо привез маленького Хитклифа с улиц Ливерпуля и представил жену и детям со словами: «дар божий, хоть он так черен, точно родился от дьявола». Происхождение мальчика так и осталось тайной. Когда Кэти потом выбрала Эдгара Линтона, Хитклиф исчез на три года и вернулся джентльменом — Бронте читателю и тут ничего не объяснила: откуда деньги, чем занимался, как изменился. Сирота остался без родословной, без разъяснений статуса и тд.

Бронте методично разобрала эту схему изнутри. Никто в книге не извинился перед Хитклифом за насилие, которому он подвергся в детстве: его главный мучитель Хиндли, как и мистер Эрншо, Кэти и Эдгар, к финалу были мертвы. Сам Хитклиф не извинился ни перед женой Изабеллой, на которой женился назло ее брату, ни перед сыном Линтоном, ни перед подопечным Гэртоном.

Финал, по логике викторианского романа, должен был встроить Хитклифа в порядок вещей. Сирота к концу истории обычно занимал свое место в социальной системе. Но Хитклиф остался один, «неискупленным» (как сформулировала про него Шарлотта в 1850 году), разрушил все свои связи и не смог даже придумать, как составить завещание. Его единственный биологический наследник — сын Линтон — умер раньше отца. Оба дома, Грозовой перевал и Скворцы, после смерти Хитклифа перешли к Гэртону и юной Кэтрин, которые поженились по любви и по сути продолжили род Эрншо. Социальный порядок более-менее вернулся туда, где был.

Хитклифа Бронте вычеркнула. Он исчез как будто его и не существовало. Даже на могильном камне в итоге стояло одно слово: «Хитклиф». Фамилии у него никогда не было, возраст тоже никто не знал.

Джонс считает, что главная провокация «Грозового перевала» — именно здесь, а не в анахроничных костюмах Феннелл и не в ее BDSM-сценах. Бронте отказалась приручать своего героя, давать ему предысторию, наследство или искупление. Она показала травму, у которой нет разрешения, и героя, для которого ни одна семейная или социальная схема не открыла дверь. И, написав про него книгу, она сделала с ним то, что обычно викторианский роман делал со своими преступниками: вынесла приговор. Только в этом случае он оказался не моральный, а композиционный — Хитклиф остался стерт из собственной истории.

В фильме, к сожалению, рассказана только половина книги. И подход Джонс к трактовке романа абсолютно перевернут — там никто не оставляет потомства, линия Эрншо прерывается смертью Кэти, остается один Хитклиф. Ну что ж и на том спасибо.

Нет, нет и шуба

Наткнулась в Литхабе на занятную байку про вечер, который должен был стать величайшей встречей XX века, а стал неловкой паузой в истории литературы.

18 мая 1922 года, Париж, отель Majestic. Меценаты Сидней и Виолет Шифф устроили ужин — формально в честь премьеры «Лиса» Стравинского, на деле ради одной сцены, которой так и не случилось. За столом — Пруст, Джойс, Пикассо, Стравинский (на один вечер почти неприлично много гениев на квадратный метр). Шиффы звали тех, кого считали лучшими из живущих, и наконец усадили рядом двух главных романистов века. «Улисс» вышел тремя месяцами раньше, Пруст дописывал «В поисках утраченного времени». Казалось бы, сейчас что-то произойдет.

Не произошло ничего.

Оба пришли не вовремя даже по меркам светских мероприятий. Джойс — после ужина, пьяный и помятый, к шампанскому. Пруст — ближе к трем ночи, в шубе, бледный и больной. А дальше начинаются версии одна лучше другой:

По словам самого Джойса: «Пруст говорил только о герцогах, а меня больше занимали их горничные».
По рассказу его друга Фрэнка Бджена, весь диалог уместился в одно слово. Пруст спросил, знает ли Джойс некоего герцога. «Нет». Хозяйка спросила Пруста, читал ли он «Улисса». «Нет».
По третьей версии они просто наперебой жаловались на здоровье и мечтали поскорее разъехаться по домам.

Получилась такая цветаевская «невстреча» (Марина, годами состоявшая в трогательнейшей переписке с Борисом Пастернаком, в 1935 году наконец встретилась с ним лично. При встрече Пастернак предложил Марине составить ему компанию в поиске подарка для своей жены. После этого они не виделись никогда). Вот и здесь два человека, поодиночке перевернувшие прозу, сидят рядом, мы могли бы много фантазировать, о чем они говорили, спорили, соглашались, смеялись. Но ничего такого не было. В общем, сочувствую Шиффам, они видимо были крайне разочарованы.

Через полгода Пруст умер, и этот ужин стал его последним выходом в свет. Джойс пришел на похороны.

Желаю всем подписчикам на выходных хорошо кушать и читать интересные книжки

Искусство как лекарство

Наткнулась на рецензию на книгу «Art Cure: The Science of How the Arts Transform Our Health», которая начинается с очень сильной сцены. Психобиолог Дейзи Фанкур стоит в дверях реанимации, с головы до ног в защитном костюме. Ее дочь Дафна родилась раньше срока и борется с инфекциями в инкубаторе. Трогать ребенка нельзя, толком войти в палату тоже, и Фанкур просто поет колыбельные сквозь гул аппаратов. Пение над младенцами в реанимации действительно снижает им пульс, выравнивает дыхание и помогает начать есть. 

Из этой сцены выросла книга «Art Cure». Фанкур работает профессором психобиологии в University College London и пытается доказать строго научно, что искусство не украшение жизни, а то, что влияет на здоровье, от работы клеток до памяти и настроения, и это можно измерить!

Метод у нее почти инженерный. Любой художественный опыт она раскладывает на «активные ингредиенты». Пение больному младенцу складывается из шумовой защиты, стимуляции нервной системы, человеческого контакта и снижения стресса. Все эти ингредиенты запускают биологические механизмы, а значит, рассуждает она, их можно тестировать и выписывать, как лекарство. Чудес при этом она не обещает и спокойно разбирает миф о том, что классическая музыка убивает раковые клетки. Зато показывает, как искусство рядом с обычным лечением уменьшает боль при Паркинсоне и помогает пациентам на ИВЛ снова дышать самостоятельно. Через блуждающий нерв оно дотягивается до сердца и кишечника и работает сразу как бета-блокатор, ботокс и спазмолитик (эта формулировка не дает мне покоя).

Сильнее всего действуют не схемы, а истории. Мужчина девяноста четырех лет с деменцией, которого запись «Поющих под дождем» на пару минут возвращает к самому себе. Аргумент не только клинический, но и экономический: отсрочка деменции могла бы экономить здравоохранению полтора миллиарда в год. 

Отрезвляющие цифры. В британских школах в 2022 году на искусство тратили девять фунтов сорок пенсов на ученика в год. Американцев спросили, сколько минут накануне они уделили искусству, и 95% ответили «ноль». Мы впадаем в художественную пассивность, говорит Фанкур, и считает это опасным симптомом. 

«Art Cure» убедительно зовет расширить понимание медицины до людей и сообществ, а не только тел, и признать, что творчество и смысл формируют нашу биологию не меньше лекарств. В общем, кажется, пришло время оправдывать необходимость эстетики пользой. 

В копилку диагнозов обществу 21 века.

Ловец жемчуга

Прочитала статью про новую биографию Вальтера Беньямина, в ней он куда живее и страннее, чем обычно. Если что, Беньямин — немецкий философ и критик начала XX века, автор знаменитого эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». (Кстати, советую прочитать статью на Горьком про то, как в АСТ перевели Беньямина. У меня кровь из глаз до сих пор.)

Главная мысль такая. Беньямин был катастрофически непрактичным, не от мира сего человеком, и при этом видел будущее культуры яснее всех вокруг. Поражает, насколько точно он еще в тридцатые годы описал нашу жизнь в телефоне: растиражированные до бессмысленности картинки и рассеянный зритель, который смотрит вполглаза. Автор новой биографии Питер Гордон при этом нарочно не делает из Беньямина символ: ни «трагедии немецкого еврейства», ни «обреченного интеллигента». Беньямин всю жизнь сопротивлялся тому, чтобы его записывали в большую красивую историю. Марксист, который так и не вступил в партию. Человек, который «всюду видел еврейские ценности», но политический сионизм отвергал. Ханна Арендт называла его просто «sui generis», сам по себе.

На Арендт ссылается и название биографии — «Ловец жемчуга». Она когда-то сравнила Беньямина с ныряльщиком, который уходит на самое дно прошлого и достает оттуда не золото, а жемчуг: цитаты, осколки, обрывки мысли, которые время уже превратило во что-то странное и драгоценное. Образ у нее, кстати, из шекспировской «Бури», из песенки про утонувшего, чьи глаза на дне стали жемчугами. Беньямин был патологический собиратель цитат, а его главная незаконченная книга, «Пассажи», это тысяча с лишним страниц выловленных из XIX века выписок и обрывков.

В 1939-м Франция объявила всех живущих в стране немцев врагами, и Беньямина интернировали на стадион под Парижем, где когда-то проходила Олимпиада 1924 года. Кормили хлебом и консервированным паштетом, воды почти не было, и, как вспоминал его сосед, паштет в итоге «въелся нам в лицо и волосы». А Беньямин и там читал лекции в обмен на сигареты и собирал редколлегию будущего литературного журнала.

Несколько лет он работал на радио и сделал около девяноста передач: про разбойников старой Германии, про Гофмана, про детские игрушки, про лиссабонское землетрясение 1755 года, про почтовое мошенничество и про собак. Многие из них для детей, но политику он протаскивал и туда: в передаче про наводнение на Миссисипи сравнил воду с «бушующей стихией человеческой жестокости» в лице ку-клукс-клана.

С академией у него не сложилось: большую работу о барочной драме в университете завернули как «невнятную». Зато потом возник культ. В одной американской аспирантуре профессор как-то спросил студентов, знают ли они, что вообще-то можно читать что-то и кроме Беньямина.

В 1940-м он бежал от нацистов из Франции пешком через Пиренеи, с больным сердцем и астмой, и тащил с собой здоровенный портфель с рукописью. Женщина, которая вела его через горы, потом рассказывала, что портфель они по очереди волокли наверх, а бросить его он наотрез отказывался. Говорил: «Это важнее меня самого». На испанской границе его развернули без выездной визы, и в ту же ночь он принял смертельную дозу морфия. Портфель пропал. Что в нем лежало, никто не знает до сих пор. Возможно, новая версия его «Пассажей».

Брехт, когда узнал о смерти, сказал, что это первая настоящая потеря, которую Гитлер нанес немецкой литературе. Очень хотелось бы увидеть книгу на русском (только не в АСТ).

UPD: опытные подписчики говорят, не надо ждать на русском. есть у нас биография получше!

Выбирайте себе пару правильно на длинные выходные!

Древние греки в коммунистическом Китае

Тима Уитмарша, кембриджского профессора греческого языка и культуры, осенью 2024 года отправили бизнес-классом в Пекин и поселили в пятизвездочном отеле. Он думал, что едет на научную конференцию по античности. Но мероприятие, которое он потом назвал «самым странным и самым значительным» в своей академической карьере, геополитическим событием. В зале размером с футбольное поле (там ранее проходит саммит АТЭС) один из ближайших соратников Си Цзиньпина зачитывал письмо вождя о том, что древние Греция и Китай являются двумя цивилизациями, сформировавшими развитие человечества на противоположных концах Евразии. Среди почетных гостей была также Лина Мендони, министр культуры Греции.

Это я прочитала репортаж в New Yorker и сейчас расскажу вам, как пока на Западе закрывают кафедры античной классики (за последние лет шесть их закрылось около десяти, какие-то слили с общими гуманитарными факультетами, да даже у нас в Вышке), Китай в нее, наоборот, инвестирует. Си объявил о создании Китайской школы классических исследований в Афинах и призвал к углублению культурного обмена между двумя странами.

Зачем коммунистической партии древние греки? Китай аккуратно отделяет древний Запад от современного. Современный Запад (либерализм, демократия, многопартийность) — идеологический противник. А античные Греция и Рим, наоборот, могут стать цивилизованным партнером, противоядием от современного Запада. Именно поэтому Китай стремится поставить древнегреческую и древнеримскую традиции рядом с конфуцианской, создавая образ диалога двух великих древних цивилизаций. «Когда Китай смотрит на мир, он хочет быть как Греция, — говорит принстонский синолог Мартин Керн. — У вас есть Сократ, у нас Конфуций».

При Си Цзиньпине укрепление «культурной уверенности» стало важным элементом государственной стратегии. По всей стране создаются музеи и археологические центры, восстанавливаются исторические поселения, открываются кафедры классических исследований. В 2024 году Народный университет Китая (Renmin University) открыл первую в стране полноценную бакалаврскую программу по китайской классике. В марте прошлого года Сычуаньский университет открыл собственный факультет классики с целью готовить студентов, одинаково хорошо знакомых и с китайской, и с западной традицией. Китайские университеты также активно нанимают специалистов по античности, многие из которых получили образование в США и Европе.

Дорогу этому проложила мода на философа Лео Штрауса, накрывшая китайских интеллектуалов в нулевые. Переводчик Лю Сяофэн объяснял растерянность послереформенного Китая штраусовской идеей о том, что Запад предал собственные идеалы, утратил связь со своими фундаментальными основаниями — «Иерусалимом и Афинами». Лю пришел к выводу, что чтобы возродить свой дух, Китаю нужна кафедра классики. Классическое образование помогало формировать элиты западных держав, а значит, Китай тоже должен развивать подобную систему. Долго это были разговоры одиночки, а сейчас его ученики сидят в государственном think tank и помогают устраивать эти конференции.

В репортаже есть еще один герой — молодой историк-антиковед Хэ Яньсяо. В старших классах он открыл китайский перевод «Одиссеи», чтобы, как полагается хорошему марксисту, найти там упоминания рабства. Но так увлекся текстом, что решил изучать древнегреческий. Хэ потом учился в США и постепенно принял более глобальную и мультикультурную перспективу западного отношения к античности.

В статье довольно много про западные академические противоречия и тонкости, не буду о них подробно писать. Главная мысль текста — что в глобальной культурной борьбе взялись и за античность. Китай использует классику для создания новой цивилизационной идентичности. Западные ученые, наоборот, пытаются разрушить старые мифы о превосходстве Запада.

Такая вот ситуация! Стоикам приготовиться.