Искусство как лекарство

Наткнулась на рецензию на книгу «Art Cure: The Science of How the Arts Transform Our Health», которая начинается с очень сильной сцены. Психобиолог Дейзи Фанкур стоит в дверях реанимации, с головы до ног в защитном костюме. Ее дочь Дафна родилась раньше срока и борется с инфекциями в инкубаторе. Трогать ребенка нельзя, толком войти в палату тоже, и Фанкур просто поет колыбельные сквозь гул аппаратов. Пение над младенцами в реанимации действительно снижает им пульс, выравнивает дыхание и помогает начать есть. 

Из этой сцены выросла книга «Art Cure». Фанкур работает профессором психобиологии в University College London и пытается доказать строго научно, что искусство не украшение жизни, а то, что влияет на здоровье, от работы клеток до памяти и настроения, и это можно измерить!

Метод у нее почти инженерный. Любой художественный опыт она раскладывает на «активные ингредиенты». Пение больному младенцу складывается из шумовой защиты, стимуляции нервной системы, человеческого контакта и снижения стресса. Все эти ингредиенты запускают биологические механизмы, а значит, рассуждает она, их можно тестировать и выписывать, как лекарство. Чудес при этом она не обещает и спокойно разбирает миф о том, что классическая музыка убивает раковые клетки. Зато показывает, как искусство рядом с обычным лечением уменьшает боль при Паркинсоне и помогает пациентам на ИВЛ снова дышать самостоятельно. Через блуждающий нерв оно дотягивается до сердца и кишечника и работает сразу как бета-блокатор, ботокс и спазмолитик (эта формулировка не дает мне покоя).

Сильнее всего действуют не схемы, а истории. Мужчина девяноста четырех лет с деменцией, которого запись «Поющих под дождем» на пару минут возвращает к самому себе. Аргумент не только клинический, но и экономический: отсрочка деменции могла бы экономить здравоохранению полтора миллиарда в год. 

Отрезвляющие цифры. В британских школах в 2022 году на искусство тратили девять фунтов сорок пенсов на ученика в год. Американцев спросили, сколько минут накануне они уделили искусству, и 95% ответили «ноль». Мы впадаем в художественную пассивность, говорит Фанкур, и считает это опасным симптомом. 

«Art Cure» убедительно зовет расширить понимание медицины до людей и сообществ, а не только тел, и признать, что творчество и смысл формируют нашу биологию не меньше лекарств. В общем, кажется, пришло время оправдывать необходимость эстетики пользой. 

В копилку диагнозов обществу 21 века.

Ловец жемчуга

Прочитала статью про новую биографию Вальтера Беньямина, в ней он куда живее и страннее, чем обычно. Если что, Беньямин — немецкий философ и критик начала XX века, автор знаменитого эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». (Кстати, советую прочитать статью на Горьком про то, как в АСТ перевели Беньямина. У меня кровь из глаз до сих пор.)

Главная мысль такая. Беньямин был катастрофически непрактичным, не от мира сего человеком, и при этом видел будущее культуры яснее всех вокруг. Поражает, насколько точно он еще в тридцатые годы описал нашу жизнь в телефоне: растиражированные до бессмысленности картинки и рассеянный зритель, который смотрит вполглаза. Автор новой биографии Питер Гордон при этом нарочно не делает из Беньямина символ: ни «трагедии немецкого еврейства», ни «обреченного интеллигента». Беньямин всю жизнь сопротивлялся тому, чтобы его записывали в большую красивую историю. Марксист, который так и не вступил в партию. Человек, который «всюду видел еврейские ценности», но политический сионизм отвергал. Ханна Арендт называла его просто «sui generis», сам по себе.

На Арендт ссылается и название биографии — «Ловец жемчуга». Она когда-то сравнила Беньямина с ныряльщиком, который уходит на самое дно прошлого и достает оттуда не золото, а жемчуг: цитаты, осколки, обрывки мысли, которые время уже превратило во что-то странное и драгоценное. Образ у нее, кстати, из шекспировской «Бури», из песенки про утонувшего, чьи глаза на дне стали жемчугами. Беньямин был патологический собиратель цитат, а его главная незаконченная книга, «Пассажи», это тысяча с лишним страниц выловленных из XIX века выписок и обрывков.

В 1939-м Франция объявила всех живущих в стране немцев врагами, и Беньямина интернировали на стадион под Парижем, где когда-то проходила Олимпиада 1924 года. Кормили хлебом и консервированным паштетом, воды почти не было, и, как вспоминал его сосед, паштет в итоге «въелся нам в лицо и волосы». А Беньямин и там читал лекции в обмен на сигареты и собирал редколлегию будущего литературного журнала.

Несколько лет он работал на радио и сделал около девяноста передач: про разбойников старой Германии, про Гофмана, про детские игрушки, про лиссабонское землетрясение 1755 года, про почтовое мошенничество и про собак. Многие из них для детей, но политику он протаскивал и туда: в передаче про наводнение на Миссисипи сравнил воду с «бушующей стихией человеческой жестокости» в лице ку-клукс-клана.

С академией у него не сложилось: большую работу о барочной драме в университете завернули как «невнятную». Зато потом возник культ. В одной американской аспирантуре профессор как-то спросил студентов, знают ли они, что вообще-то можно читать что-то и кроме Беньямина.

В 1940-м он бежал от нацистов из Франции пешком через Пиренеи, с больным сердцем и астмой, и тащил с собой здоровенный портфель с рукописью. Женщина, которая вела его через горы, потом рассказывала, что портфель они по очереди волокли наверх, а бросить его он наотрез отказывался. Говорил: «Это важнее меня самого». На испанской границе его развернули без выездной визы, и в ту же ночь он принял смертельную дозу морфия. Портфель пропал. Что в нем лежало, никто не знает до сих пор. Возможно, новая версия его «Пассажей».

Брехт, когда узнал о смерти, сказал, что это первая настоящая потеря, которую Гитлер нанес немецкой литературе. Очень хотелось бы увидеть книгу на русском (только не в АСТ).

UPD: опытные подписчики говорят, не надо ждать на русском. есть у нас биография получше!

Выбирайте себе пару правильно на длинные выходные!

Древние греки в коммунистическом Китае

Тима Уитмарша, кембриджского профессора греческого языка и культуры, осенью 2024 года отправили бизнес-классом в Пекин и поселили в пятизвездочном отеле. Он думал, что едет на научную конференцию по античности. Но мероприятие, которое он потом назвал «самым странным и самым значительным» в своей академической карьере, геополитическим событием. В зале размером с футбольное поле (там ранее проходит саммит АТЭС) один из ближайших соратников Си Цзиньпина зачитывал письмо вождя о том, что древние Греция и Китай являются двумя цивилизациями, сформировавшими развитие человечества на противоположных концах Евразии. Среди почетных гостей была также Лина Мендони, министр культуры Греции.

Это я прочитала репортаж в New Yorker и сейчас расскажу вам, как пока на Западе закрывают кафедры античной классики (за последние лет шесть их закрылось около десяти, какие-то слили с общими гуманитарными факультетами, да даже у нас в Вышке), Китай в нее, наоборот, инвестирует. Си объявил о создании Китайской школы классических исследований в Афинах и призвал к углублению культурного обмена между двумя странами.

Зачем коммунистической партии древние греки? Китай аккуратно отделяет древний Запад от современного. Современный Запад (либерализм, демократия, многопартийность) — идеологический противник. А античные Греция и Рим, наоборот, могут стать цивилизованным партнером, противоядием от современного Запада. Именно поэтому Китай стремится поставить древнегреческую и древнеримскую традиции рядом с конфуцианской, создавая образ диалога двух великих древних цивилизаций. «Когда Китай смотрит на мир, он хочет быть как Греция, — говорит принстонский синолог Мартин Керн. — У вас есть Сократ, у нас Конфуций».

При Си Цзиньпине укрепление «культурной уверенности» стало важным элементом государственной стратегии. По всей стране создаются музеи и археологические центры, восстанавливаются исторические поселения, открываются кафедры классических исследований. В 2024 году Народный университет Китая (Renmin University) открыл первую в стране полноценную бакалаврскую программу по китайской классике. В марте прошлого года Сычуаньский университет открыл собственный факультет классики с целью готовить студентов, одинаково хорошо знакомых и с китайской, и с западной традицией. Китайские университеты также активно нанимают специалистов по античности, многие из которых получили образование в США и Европе.

Дорогу этому проложила мода на философа Лео Штрауса, накрывшая китайских интеллектуалов в нулевые. Переводчик Лю Сяофэн объяснял растерянность послереформенного Китая штраусовской идеей о том, что Запад предал собственные идеалы, утратил связь со своими фундаментальными основаниями — «Иерусалимом и Афинами». Лю пришел к выводу, что чтобы возродить свой дух, Китаю нужна кафедра классики. Классическое образование помогало формировать элиты западных держав, а значит, Китай тоже должен развивать подобную систему. Долго это были разговоры одиночки, а сейчас его ученики сидят в государственном think tank и помогают устраивать эти конференции.

В репортаже есть еще один герой — молодой историк-антиковед Хэ Яньсяо. В старших классах он открыл китайский перевод «Одиссеи», чтобы, как полагается хорошему марксисту, найти там упоминания рабства. Но так увлекся текстом, что решил изучать древнегреческий. Хэ потом учился в США и постепенно принял более глобальную и мультикультурную перспективу западного отношения к античности.

В статье довольно много про западные академические противоречия и тонкости, не буду о них подробно писать. Главная мысль текста — что в глобальной культурной борьбе взялись и за античность. Китай использует классику для создания новой цивилизационной идентичности. Западные ученые, наоборот, пытаются разрушить старые мифы о превосходстве Запада.

Такая вот ситуация! Стоикам приготовиться.