1. Западные медиа описывают венгерские выборы как «победу демократии над авторитаризмом», «триумф проевропейских сил». У нас – наоборот. «Брюссельский обком навязал» и так далее. Удобные нарративы, но неточные. Победившая партия «Тиса» поддерживает жёсткий миграционный контроль. Она выступает против поставок оружия Украине и против ускоренного вступления Украины в ЕС. Она строится вокруг харизматичного лидера, апеллирует к венгерскому национальному чувству и принципиально избегает либеральной повестки. Электоральная база «Тисы» - бывший электорат Орбана. Те же люди, те же ценности, тот же культурный код.
Это не победа либерализма над консерватизмом. Это победа национал-консерватизма нового образца над его предыдущей версией.

Внешнеполитическое кредо «Тиссы» - лояльность ЕС и НАТО, добрые отношения с соседями, ответственность за венгров за рубежом - доктрина Орбана начала 10х годов. Старые принципы выглядят революционными только потому, что сам Орбан от них отошёл очень далеко.

2 Что именно отвергли венгры? Они отвергли рентную надстройку - систему, при которой государственные институты превращаются в инструмент извлечения дохода для правящей группы. Орбанизм (как и трампизм, кстати) - идеология плюс надстройка. Надстройка включает медиамонополию и "семейное" перераспределение активов. Всё это не вытекает из национал-консервативной идеологии, оно вытекает из логики удержания власти и обогащения.

Когда избиратель обнаруживает, что его ценности продаются ему же в обмен на молчаливое согласие с «надстройкой», он рано или поздно ищет того, кто продаст их дешевле. Именно это и произошло. «Тиса» выиграла не потому, что предложила что-то принципиально новое, а потому что предложила то же самое без наценки.

3. Победившая «лайт-версия» - не компромисс между правыми и либералами. Это конкуренция внутри право-консервативного поля: между версией, которая умеет удерживать государство как инструмент, и версией, которая превращает государство в личный бизнес. Электоральное преимущество конструкции очевидно: она бьёт одновременно и левых, и классических правых. У неё нет уязвимости коррупционных обвинений. Атаковать её можно только по содержанию — а содержание разделяет большинство.

4 Поражение Орбана было бы менее тяжелым, если бы не один дополнительный фактор. Орбанизм строился на суверенистской риторике: Венгрия против Брюсселя, национальный интерес против глобалистского диктата, право народов самим определять свою судьбу. Это был бренд. Это была идентичность. И именно здесь система подорвала себя изнутри. Суверенистская риторика требует последовательности. Нельзя апеллировать к национальному суверенитету и при этом допускать, чтобы твой министр иностранных дел оказывал услуги иностранному коллеге по его просьбе. Нельзя позиционировать себя как защитника народного суверенитета и при этом строить внешнеполитическую орбиту вокруг Трампа, чья внешняя политика последовательно разрушает суверенитет других государств.
Вице-президент США трижды прилетал в Венгрию в течение избирательного цикла. Риторика была прозрачной: «Орбан — это правильно, Орбан — это модель, Орбан — ваши наш выбор». Суверенист, оказывается, нуждается в том, чтобы иностранный политик объяснял венграм, как правильно голосовать.

5. Либеральные политологи десять лет объясняли успех правых тревогой, ресентиментом, информационными пузырями, манипуляциями - чем угодно, кроме содержания. Венгрия только что провела им мастер-класс: содержание остаётся, меняется управляющая компания. Побить «национал-консерватизм лайт» либеральными аргументами невозможно – он эффективен. Атакует коррупцию, зависимость, геополитическую несамостоятельность. Не трогает защиту от миграции, семью, суверенитет как концепцию. Именно это сделал Мадьяр. Именно поэтому он выиграл сверхбольшинство. Именно поэтому правый популизм не пройдёт как болезнь.
Он научится не болеть.

Московское здравоохранение прошло точку "цифрового невозврата". С 2025 года ни один врач в городе не подписывает бумажную форму вручную. Безбумажная медицина – не лозунг, а буквально смена операционной логики: система, которая не может работать без данных, наконец-то, едва ли не впервые в мире построена на данных.

Важно понимать, что именно произошло. Речь не о цифровизации старого здравоохранения, т.е. не о переносе привычных процессов в электронный вид. Речь о реинжиниринге. Разница принципиальная. Автоматизация ускоряет то, что есть. Реинжиниринг ставит вопрос, нужно ли это вообще. Вместо ускорения записи на приём  вопрос, нужен ли приём. Вместо быстрого заполнения бумаг их полная ликвидация.

За этим стоит философия, которую легко не заметить за цифрами внедрений. Главный актив системы не платформа и не алгоритм. Главный актив накопленный цифровой след пациента. Любое касание человека с московским здравоохранением: визит в поликлинику, вызов скорой, сдача анализов, госпитализация немедленно фиксируется в единой среде. Это не база данных. Это операционная система для клинического ИИ.

Результаты совсем не абстрактные. Опрос 2 миллионов пациентов перед записью в поликлинику выявил 48,5 тысячи человек с высокой вероятностью ишемической болезни сердца. Диагноз подтвердился у более чем 10 тысяч. Плановая госпитализация на стентирование и шунтирование выросла вдвое за три месяца. Пациент с условной болью в колене может не приходить к врачу: система сама назначает рентген, анализирует снимок и определяет маршрут. Это не пилот. Это текущий режим работы.

По международным меркам — там, где вообще есть сравнимые ориентиры — Москва находится в числе городов, которые реально изменили логику, а не интерфейс. UK Biobank строили двадцать лет и вложили миллиарды, чтобы получить то, что ЕМИАС накопил де-факто. Это значит, что стартовая позиция для следующего шага — исключительная.

Здесь, на пороге следующего шага, возникают вопросы, на которые пока ни у кого нет готовых ответов:

1⃣ Система умеет находить. Но не умеет не лечить, а это важнейшее умение настоящего врача. Алгоритм, оптимизированный на выявление рисков, структурно смещён в сторону действия. Воздержание от вмешательства алгоритмически трудно обосновать и управленчески рискованно. Опытный врач делает "сортировку" интуитивно: этому достаточно, этот подождёт, этот не нуждается в дополнительных исследованиях. Как встроить клиническую дисциплину воздержания в архитектуру системы, оптимизированной на охват?

2⃣ ЕМИАС - уникальный актив. Но актив, которым мы пока не умеем пользоваться в полную силу. Пятнадцать лет клинических данных по двенадцати миллионам человек — это не просто большая таблица. Это материал для принципиально другой медицинской науки. Предиктивные модели, обнаружение паттернов, которые невозможно увидеть в любом другом городе мира. Вопрос не в том, есть ли данные. Вопрос в том, кто, на каких условиях и с какой целью получает к ним доступ и как превратить накопленное в знание? Просто лепить "модельки" помощи врачу на базе этих данных – детский сад.

3⃣ Самый неудобный. Захарьин построил российскую клиническую школу на идее, что врач должен знать пациента как целостного человека. Его характер, его страхи, его образ жизни, его отношения. Именно из этого знания рождался диагноз. Захарьинская традиция — это предельно индивидуализированная медицина задолго до того, как слово "персонализированная" стало маркетинговым термином. Цифровая система делает пациента видимым, но видимым как совокупность параметров. Это не то же самое, что знать человека. Как сохранить в архитектуре платформенной медицины то, что Захарьин считал сутью профессии — и что, возможно, является главным конкурентным преимуществом российской медицинской школы перед алгоритмом?

Мне кажется, что именно ответы на эти вопросы определят, чем в итоге окажется московская модель – мировым прорывом или просто хорошо документированным успехом.

ИИ: технология, которую все используют и почти все ненавидят
Стэнфорд (чья деятельность в Росссии нежелательна) на днях выпустил ежегодный индекс ИИ - 423 страницы, десятки замеров, куча графиков. Самый интересный результат не технический.

73% американских ИИ-экспертов уверены, что ИИ хорошо скажется на рынке труда. 23% обычных граждан разделяют эту уверенность. Разрыв 50 % По медицине похожая история: 84% vs 44%. И по экономике тоже.

Официальная интерпретация разрыва: "Люди просто не понимают технологию. Надо больше объяснять".

Люди всё прекрасно понимают. Просто эксперты смотрят на абстрактную кривую совокупной производительности. А обычный человек смотрит на конкретное: выпускники не находят работу, доходы "белых воротничков" снижаются три года подряд, из каждого утюга объясняют, что "это не твоя работа исчезла, просто мир меняется".
 
Отдельная история — молодёжь. Гэллап в марте 2026, 14–29 лет. За год "позитивные ожидания" от ИИ упали в группе с 36% до 22%. Гнев вырос с 22% до 31%. При этом фактическое использование не изменилось: половина поколения Z пользуется ИИ постоянно. Гэллоп назвал тенденцию "нехотящее принятие": не отказ от технологии, а её использование из-под палки буквально.

Параллельно с выходом всех этих исследований кто-то бросил коктейль Молотова в дом Сэма Альтмана в Сан-Франциско. В Индианаполисе выпустили 13 пуль в дом члена городского совета, поддержавшего строительство центра обработки данных, оставив записку "Никаких дата-центров". В Инстаграме под новостями об атаке на Альтмана комментарии шли в одном направлении: "Наконец-то хорошие новости в ленте".

Это не позиция "Стоп ИИ" - группы, которая легко помещается в один микроавтобус. Это настроение людей, у которых нет организации, нет языка, нет программы - только гнев. В такой конфигурации гнев бьёт в случайных направлениях.

США занимают последнее место среди исследованных стран по уровню доверия к собственному правительству в регулировании ИИ - 31%. Сингапур для сравнения 81%. Европа 50 на 50 примерно. Страна с наибольшими инвестициями в ИИ (285 миллиардов долларов в 2025 году) меньше всего доверяет собственному регулятору. Это не парадокс. Это диагноз.

Сэм Альтман, кстати, на прошлой неделе опубликовал 13-страничный документ с предложением ввести налог на роботов, создать суверенный фонд и перейти на четырёхдневную рабочую неделю. Компания с оценкой в 852 миллиарда долларов публично заявляет, что её продукт уничтожит налоговую базу социального государства. Это называется захватом регуляторной повестки: предложить левые инструменты раньше, чем их предложат левые, и оказаться тем, кто регулирует доступ к столу переговоров.

Всё вместе это означает: технологический вопрос стал политическим. Когда восприятие ИИ как уничтожителя рабочих мест эмпирически снижает доверие к институтам вне зависимости от реальной статистики занятости это не экономика. Это политическая психология. Кто первым получит язык для этой злости и конвертирует её в организацию, тот выиграет в ближайшие 10 лет.

А что в России?
В России социологи традиционно фиксируют, что мнение народа колеблется вместе с линией партии. По данным ВЦИОМ (декабрь 2025, 3239 человек): 73% россиян использовали нейросети за последний год, 56% относятся к ним скорее положительно, 64% ожидают от ИИ "скорее больше пользы" в ближайшие 3–5 лет.

Начальству ИИ нравится. Значит, и люди не отстают.
Разрыв эксперт/публика в 50 пунктов, гнев молодого поколения, коктейль Молотова в окно генерального директора - все это, конечно, интересно. Но это там, где люди могут злиться публично и это как-то замеряется. У нас другая методология: нужно замерять то, что можно замерять, результат получается тот, который ожидается, и все довольны.

Вчера в честь дня рождения начитался очередной порции претензий к Ильичу. Коктейльный набор перестроечной классики не меняется много лет: жестокий, русофоб, склочный, как философ пустое место, немецкий шпион. Это может быть правдой. Частично правдой. Неправдой. Не важно. Ленин интересен не как человек. Он интересен как тип. Крупный политик, который знал зачем, буквально смотрел за горизонт.

Не в смысле тактики - зачем брать Зимний, зачем подписывать Брест или отдавать Арарат. В смысле онтологии. Зачем вообще. Куда в конечном счёте. Что будет когда всё получится.

"Государство и революция" написано в августе 1917-го за несколько недель до того, как взять власть. Текст почти анархистский и абсолютно уверенный. Государство есть "продукт и проявление непримиримости классовых противоречий". Оно не арбитр, оно орудие. Буржуазное государство нельзя взять и использовать в своих целях: его нужно сломать, потому что машина воспроизводит логику тех, кто её построил. Г осударство должно отмереть. Не быть уничтожено, а именно отмереть, когда исчезнет его основание.

Это не политическая психология. Это религиозная структура сознания.

В русской истории она имеет имя и прецедент - целый тип и целая традиция. Абсолютная истина явлена. Настоящий мир - падший, временный, подлежащий преодолению. Компромисс с ним не нежелателен, но невозможен. Организация строится не как институт, а как орден с железной дисциплиной, закалённой не уставом а общей верой, общими жертвами и общим ритуалом. Это старообрядческая матрица.

Морозовы, Рябушинские - старообрядческий капитал финансировал революционное движение. Это обычно читают как парадокс или глупость. Ни то, ни другое как по мне. Старообрядческая буржуазия выросла из среды, которая три века существовала в состоянии неразрешимого конфликта с официальным государством. Государство для них было не своим и даже не могло быть своим. Когда появился проект, который обещал это государство сломать партнерство оказалось не тактическим, а структурным. С полным пониманием, что сломать этот проект может не только «сатанинское царство», но и общину.

Онтология выше капитала. Ленинская партия строилась в стране, где существовало многомиллионное сообщество людей с уже готовой матрицей: абсолютная правда, страдание как легитимация, неприятие компромисса, горизонт за пределами видимого мира. Большевизм говорил другим языком, но в той же структуре.

Но есть вопрос, который эта традиция не решила институционально. Чтобы «победить» и получить возможность отменить государство, необходимо создать сверхсильное государство. А оно – и это естественно – отменяться не захочет и найдет для этого кучу организационных, онтологических и идеологических аргументов. Выход был теоретическим, но оказался невозможным в практике. Гегель называл его Aufhebung - снятие. Дух побеждает не тогда, когда подавляет противника, а когда «снимает» сам себя, выходя на следующий уровень. Победа, которая не цепляется за себя. Это и есть единственное лекарство от опять же гегелевской дурной бесконечности : от системы, которая накапливает власть и ресурсы просто потому что умеет это делать, а все остальное - не умеет. Старообрядческая традиция это знала по-своему. Гарь. Самосожжение не как поражение, а как отказ быть присвоенным. Форма, которая уничтожает себя прежде чем её успевают использовать в чужих целях.

Ленин строил проект, который с самого начала содержит в себе собственный финал. Не как слабость, как замысел. Горизонт за которым нет новых начальников, а есть, как он писал, "необходимость демократии полной". Не получилось. Инструмент пережил замысел. Аппарат оказался сильнее идеи. Так всегда бывает, когда снятие не встроено в механику, а оставлено на потом, на после победы.

Но сама мысль, что настоящая победа - это победа, которая упраздняет саму необходимость победителя, никуда не делась и не денется.

История раз. Исследователи Anthropic взяли языковую модель и внушили ей любовь к совам, дообучив на текстах, где совы названы любимым животным. Потом попросили соволюбивую модель генерировать числовые последовательности. Просто числа, 285 там, 574, 384…. На этих числах дообучили вторую модель. Спросили: какое твоё любимое животное?

Сова. В пять раз чаще, чем до дообучения.

Никто дополнительно не воспитывал модель 2 на совах. Она унаследовала предпочтение через абстрактные числа. Механика простая и пугающая: т.н. «дистилляция» переносит не знания, а статистическую подпись т.н. "весов" учителя. Черта сидит в микрораспределениях: какие числа идут парой, какие токены чаще в начале, какие реже в хвосте. Алгоритмически не отследить. Авторы пробовали несколько методов изучения природы предпочтений (т.н. «биасов») моделей. Ни один не сработал.

История два. Шведский медицинский исследователь Тунстрём решила проверить, как распространяется ложная медицинская информация через ИИ инструменты. Она изобрела болезнь «биксоманию» и описала ее. Название выбрано намеренно неофтальмологическое: термины на -мания зарезервированы для психиатрии. Автором статей указан Lazljiv Izgubljenovic - "лживый неудачник" по-боснийски - сотрудник выдуманного университета несуществующего города. В благодарностях: финансирование от Университета Братства Кольца и Галактической Триады, исследования проводились на борту звездолёта "Энтерпрайз".

Через некоторое время Copilot сообщал пользователям, что биксомания - "интригующее и относительно редкое состояние", Gemini рекомендовал обратиться к офтальмологу, ChatGPT помогал определить, совпадают ли симптомы пользователя с профилем болезни. Потом биксомания появилась в рецензируемых журналах - живые авторы цитировали данные со звездолёта. Препринты давно удалены. Биксомания живёт.

Обе истории про одно.

Принято говорить: ИИ галлюцинирует, ИИ ошибается, нужно лучше «фильтровать». Это разговор об инструменте. Настоящий же разговор о знании.

Знание бывает двух типов.

Первый верифицируется реальностью. Врач ошибся - пациент умер. Разведчик ошибся - операция провалилась. Инженер ошибся - мост упал. И прочее «не сразу пришло мастерство к молодому саперу». Здесь между высказыванием и последствием существует прямая связь. Именно она создаёт экспертность как таковую, а не дипломы, не стаж, не репутация.

Второй верифицируется консенсусом. Аналитик McKinsey написал отчёт - все кивнули, никто не прочитал, решение было принято до. Эксперт высказался в телевизионной студии - дискурс оформлен, спроси его через час, что он там прохрюкал, он не сможет воспроизвести. Депутат выступил на парламентском круглом столе - галочка стоит. Официальный отзыв на законопроект подготовлен - процедура соблюдена, а результат предрешён по умолчанию.

Здесь высказывание не производит знание. Оно производит легитимацию. Разница не в качестве людей и не в глубине анализа. Разница в том, прилетает ли что-нибудь обратно из реальности.
ИИ - идеальная машина второго типа. Он оптимизирует правдоподобие, а не истину. В большинстве случаев они совпадают. Отсюда иллюзия, что система знает. В краевых случаях – по хвостам гауссианы - расходятся. И тогда биксомания становится редким состоянием, а совы передаются через числа.

Для ритуализированного знания, это нормально. Форма соблюдена, консенсус нарастает, Галактическая Триада в сносках никого не смущает - потому что сноски никто не читает. Как и официальные отзывы со стенограммами. Как и на внезапных сов всем плевать.

Итого, всех, чья ошибка имеет последствия, ИИ заменить не может на обозримом состоянии технологии. А вот депутатов, консультантов и прочих публичных экспертов, запросто. Потому что с последствиями решений ни они, ни ИИ дел иметь не будут.

Ну и лайфхак в этой связи: «работая с ИИ, каждый раз стоит представлять эту рамку. Есть у реальности возможность указать на ошибочки искрометному вашему с тем или иным чатом креативу или нет".

«Откуда вы?» — «Из Тегерана». — «Что вы везете?» — «Грибоеда».

Арба, грузины с гробом, Пушкин. Перевал в горах между Грузией и Арменией.

В январе 1829-го толпа в Тегеране растерзала российскую миссию. Тело посла три дня волокли по улицам. Узнан был только по простреленной когда-то на дуэли руке. Безусловный casus belli - убийство дипломата высшей пробы в столице побеждённого государства. Россия в этот момент формальный гегемон Персии. Грибоедова послали это зафиксировать. Любая европейская держава ответила бы войной.

Реакция была другая. Хосров-Мирза приехал в Петербург с алмазом «Шах», император принял его и произнёс формулу, в которой всё и заключено: «Предаю случившееся вечному забвению». Войны нет. Контрибуция за поражение уменьшена. Имя Грибоедова и обстоятельства его гибели семь лет существовали в режиме официального забвения. Биографий не было. Некрологов не было. И вот в 1836-м Пушкин публикует «Путешествие в Арзрум», и эпизод про арбу с Грибоедом становится фактически единственным некрологом, который Россия дала своему убитому посланнику. Цензура текст пропустила, потому что это была литература, не политика.

Здесь и происходит главное.

Внешне - катастрофа. Российский посланник убит после разгромной победы, тело осквернено, государство не ответило никак. Так это видели в Лондоне, в Вене, в Стамбуле, в самом Тегеране и оставили в дипломатической переписке эпохи. Внутренне - ничего не произошло кроме трагического эпизода биографии конкретного «Грибоеда». Унижение, которое можно было переработать только через войну, оказалось переработано через литературу. Это дешевле.

Ключевое - инверсия значимости оценки. Внешняя оценка перестаёт иметь значение. Имеет значение только то, что мы с этим сделаем у себя. Алмаз «Шах» в Эрмитаже - не трофей и не расплата, а доказательство, что "типа извинились". Перевал, на котором, возможно, ничего не было, называется Пушкинский, потому что мы все договорились так считать.

Так работает технология коммуникаций. Цусима проглатывается через нарратив героизма «Варяга»: частный подвиг закрывает системный разгром. Афганистан 1989-го уходит как «выполнение интернационального долга». Каждый раз внешний провал конвертируется во внутренний моральный сюжет, в котором империя - субъект страдания или мудрой сдержанности, но никогда не субъект провала.

Декабрь 2024-го. Армия Асада рассыпается за неделю. Аль-Шараа входит в Дамаск без боя. Российская группировка, на удержание которой потрачены десять лет, миллиарды долларов и репутация поставщика безопасности на Ближнем Востоке, эвакуирует то, что может. «Мы выполнили свою задачу, помогли Сирии в нужный момент, дальнейшее - суверенный выбор сирийского народа». Алмаз «Шах» XXI века - идея, что базы остаются, а значит, ничего страшного не произошло.

К чему я? В Мали джихадисты и туареги провели скоординированную атаку на Бамако, Кати, Гао, Кидаль и Севаре. Министр обороны убит вместе с семьей. Российский вертолет сбит, экипаж и десант погибли полностью. Местонахождение главы Мали несколько часов было неизвестно. Вышли пресс-релизы. «Благодаря мужеству и героизму военнослужащих в Мали был предотвращён сирийский сценарий». Атакующих — 10–12 тысяч человек. У них американские Stinger и французские Mistral, западные спецслужбы, украинские инструкторы. Потери боевиков больше тысячи. Российское посольство в Бамако благодарит «доблестную» (valiant) малийскую армию
Принципиально то же, что и в 1829. Сбитый вертолёт, погибший министр союзника превращаются в героическую оборону против внешнего заговора.

Машина работает с Грибоедова до Афганистана и продолжает работать. Но у неё есть одно свойство, о котором стоит помнить. Запас великодержавия - не возобновляемый ресурс. Он накопился ценой реальных побед - Полтавы, Чесмы, Парижа, разгрома Наполеона, Наварина, Берлина и так далее - и каждая литературная переработка провала съедает накопленное, не пополняя его.

Выходит вал статей по влиянию LLM на инфраструктуру официальной науки(спойлер – рвущее в клочья).

По западным грантовым фондам число заявок выросло на две трети с запуска ChatGPT, по отдельным направлениям (медицина, например) в два-три раза. В США объявили что заявки, написанные ИИ, рассматриваться не будут. Британский медицинский совет сделал интервью обязательными для всех шорт-листников.


В наиболее продвинутых ВУЗах создаются лучшие модели для генерации заявок. Их обучают на корпусе уже одобренных грантов конкретного фонда. У элитных университетов они есть, у остальных нет. Это уже не «ИИ против человека». Это непреодолимое структурное преимущество условного Гарварда над провинциальным колледжем, обналиченное в долларах грантового финансирования.

Зрелая схоластика тринадцатого–пятнадцатого веков это не «ритуал вместо знания», как излагают в школе. Это система, в которой воспроизводство позиции внутри института стало важнее производства знания. Институт сложился, ставки внутри него выросли, внешние проверки ослабли - теология не «падает», в отличие от моста, скажем.

Диспуты, цепочки авторитетов, комментарий на комментарий – базово умные инструменты, ставшие самоценным навыком. Карьера строилась на виртуозном владении формой. Параллель прозрачная, но с поправкой. В классической схоластике производство формы стоило труда, сопоставимого с производством содержания. Чтобы написать приличный комментарий на «Сентенции» Петра Ломбардского, надо было реально знать Сентенции и уметь складывать слова в предложения.

С LLM корреляция рвётся. Стоимость формы обвалилась почти до нуля. Индекс Хирша, импакт-фактор, число публикаций, формальные критерии заявок были несовершенными, но всё-таки прокси чего-то. Сейчас они становятся шумом, производимым почти бесплатным инструментом.

Ритуал перестал быть даже фильтром трудолюбия.

Сломал в итоге схоластику не гуманизм, как опять же нас в школе учили. Ее снесла инфраструктура: печатный станок, возврат к первоисточникам, княжеские дворы как альтернативная система патронажа. Менялись не методы, менялись сети распределения денег.

Сегодня мы наблюдаем тот же сдвиг. Палантировский Meritocracy Fellowship – структурный сигнал. Компания на 200 млрд рыночной капитализации публично заявляет: дипломы Гарварда, Принстона и Йеля внутри неё ничего не значат. Платят 5500 дол в месяц десяткам ребят с высоким школьным выпускным балом, четыре месяца семинаров по американской истории и основам Запада (патриотов же растят!), дальше работа на реальных проектах.

Тиль 15 лет платит 100 тыс лучшим студентам за то, чтобы бросить университет. Растут частные лаборатории, прямые контракты под результат, военные исследовательские программы под конкретный продукт — параллельный контур, в котором ритуал не оплачивается, потому что заказчик платит за работающую модель, а не за статью. Другие бигтехи делают тоже самое, но без обличительного пафоса и не напоказ.

Здесь стоит вспомнить «Темное просвещение» Ярвина с понятием «Собор» - единый идеологический комплекс университетов, прессы, фондов и бюрократии, монополизировавший производство легитимного знания и ставший самовоспроизводящимся. Тиль и Карп делают именно это - вынимают деньги, талант и валидацию из университетско-журнальной системы и переносят в реальный мир.

А что у нас? Чёрт знает.

Те же грантовые заявки, написанные моделями, монополия элитных институтов на гранты через качество заявки и связей. Нет данных о том, сколько диссертаций защищено по покупным текстам. Нет данных о том, какая часть публикаций в ваковских журналах оплачена напрямую или прошла через посредников. Нет данных о том, какая доля заявок в госфонды написана языковыми моделями. Раньше существовала индустрия накрутки индексов цитирования по российскому периметру; никуда она не делась, просто переключилась на внутренние базы и стала ещё менее видимой.

Один Собор виден. Другой - в тишине, буквально "катакомбная церковь". У первого есть Тиль, Карп и Ярвин - которые знают, что делают. У нас и этого нет. Единственная важная мысль для нас во всей истории.

Прочитал у коллег, что будущий омбудсмен Лантратова взялась за компьютерные игры. Полез смотреть первоисточник - классика жанра, лабораторно чистая.

Сверху - стандартный антиигровой набор. Скулшутеры, ЛГБТ-пропаганда, террористы из «Крокуса». Либо поддержи, либо ты на стороне детоубийц.

Если выключить сигнал с надрывом и смотреть предложения, картина меняется. Запретов практически нет. Зато: прокатные удостоверения по аналогии с кино; суверенная возрастная маркировка, акциз на каждую копию иностранной игры, перечисление 10% оборота в специализированный фонд поддержки отечественных видеоигр, освобождение от акцизов для разработчиков с "традиционными ценностями».

По сути - новая регуляторная вертикаль с денежным потоком и распределительной функцией. Орган, выдающий удостоверения. Орган, ведущий реестр. Фонд, принимающий 10% от оборота с иностранцев. Комиссия, распределяющая гранты.

Чтобы такое продать, нужна упаковка. «Национальная безопасность» - универсальный ключ, открывающий финансирование, ускоряющий согласования и, главное, переводящий обсуждение из плоскости «эффективно или нет» в плоскость «лоялен или нет». Проект перекладывается из одной бюрократической категории в другую, более полномочную.

Дальше начинается то, что делает всю конструкцию заранее обречённой. Прокатное удостоверение работает в кино, потому что у фильма локализованный канал - кинотеатр, ТВ, лицензированный стриминг. У игры дистрибуция распределённая: Steam, торренты, мобильные магазины, региональные обходы, серверы за пределами юрисдикции.

Самый сильный пример самой Лантратовой её же модель и ломает - пользовательская карта «Крокуса» в Counter-Strike. Контент создан после выпуска игры, лежит на сервере вне РФ, никакой лицензией базового продукта не покрывается, даже если бы она и была. Предлагаемый инструмент не достаёт и не может достать до объекта, который спикер назначил главной угрозой.

Но регулятор обязан производить деятельность. И поскольку до настоящих скулшутерских серверов на чужих хостах он не дотягивается, давить будет туда, где дотянется - по крупным легальным издателям. Их будут штрафовать (и уже штрафуют), требовать переэкспертизы, придираться к маркировке. Базовая траектория любого регулятора с ошибочной целевой функцией: бить по доступному и отчитываться "выбитым из доступного" как результатом победы над угрозой.

Типовая история российского регулирования последних лет. Сначала диагностируется угроза с некой как бы фактурой. Потом постулируется смежность с какой-нибудь индустрией, причём без выстроенной причинной цепочки - через близость предметов в общественном сознании. Потом упаковывается в национальную безопасность. Потом проектируется орган с входным фильтром и распределительной кассой. Потом принимается. Потом не работает по заявленной цели, но зато производит штатные расписания, отчёты, ренту с тех, кто не может уйти и обещания примерно наказать таки всех, кто ушел от этого счастья.

Закон о суверенизации Рунета собран по этой схеме: фактура киберугроз, оборудование ТСПУ, Центр мониторинга, постоянный процесс, при том, что VPN-обходы как работали, так и работают. Маркировка ЛГБТ-контента, регулирование рекомендательных алгоритмов, локализация персональных данных - всё построено в той же последовательности шагов и с абсолютной слепотой к фактическому объекту регулирования.

Игры - новая аудитория для отлаженной формы. Шаблон не требует, чтобы инструмент решал заявленную проблему. Шаблон требует, чтобы орган существовал, имел денежный поток и мог отчитываться деятельностью. Эти три условия выполнены, остальное вторично.

Очевидно, таких контор будет ещё много, и каждая следующая будет описана тем же языком с риторическим усилением, всегда необходимым чтобы продвинуть новый продукт на насыщенном рынке. Другое дело, что количество переходит в качество и в какой-то момент щедро оплаченные усилия перестают обогревать воздух и нет-нет да и сломают что-то из реальной жизни. Впрочем, это другая история, происходящая все чаще и со все более неприятными для доверия к государству последствиями.

Интересная тема как «мэр-социалист» в НЙ борется с «финансовым капитализмом». Скандал последних дней: Мамдани деанонимизировал пентхауз одного сверхкрупного хеджфондовского насоса по имени Гриффин. Вот, говорит, жильё за четверть миллиарда, в котором никто не живёт. Мы такие хаты обложим спецналогом. 51 млн просмотров ролика сделали его самым популярным контентом Мамдани в истории.

Дальше начинается собственно интересное: две риторические конструкции, через которые правый Нью-Йорк объясняет народу, какой Мамдани ужасный.

Первая конструкция: исход богачей. Социалист в мэрии прогонит налогооблагаемую базу. Богатые уедут в Палм-Бич, корпорации — в Даллас, Нью-Йорк превратится в Детройт.
Опровергать лень. Один факт. Гриффин с конторой своей переехал в Майами за три года до того, как Мамдани вообще задумался про выборы. Тезис «исхода» нужен правому Нью-Йорку для того, чтобы списать на "проклятого коммуниста" десятилетия корпоративных решений, принятых до него. Мамдани тут не причина, а удобный козёл отпущения. Рынок недвижимости и число сделок в люкс-сегменте в НЙ продолжают тем временем бить рекорды.

Вторая конструкция интереснее: персонализация политики. Называть имена миллиардеров — «безответственно» в эпоху политического насилия. Сам Гриффин сравнивает ролик с обстановкой, в которой убили CEO UnitedHealthcare (крупнейший страховщик здравоохранения США) и стреляли в Трампа. Чемпионов экономического роста убивает атмосфера ненависти, мол.

Аргумент ещё менее релевантен, чем разговоры про «исход». Социология: GenLab по студентам колледжей — 45% сочувствуют Манджионе (убийце), 17% — застреленному CEO, 37% — отказ. Среди тех, у кого четкая позиция — 73 на 27 в пользу убийцы. YouGov: подсудимый за политическое убийство популярнее у молодых американцев, чем избранный глава государства. Среди американцев, которым страховая отказывала в покрытии — 33% позитивно к Манджионе. Среди тех, кому не отказывала, — около 9%. Опыт системного отказа конвертируется в одобрение акта насилия в 3,5 раза.

Краудфандинг на адвокатов Манджионе — миллион с гаком. Одобрение UnitedHealthcare упало с 48% до 35% — минимум за всю историю наблюдений. Симпатия к стрелявшему оказывается устойчивее, чем компания, в которую он стрелял.

Говорящие «нельзя персонализировать политику» требуют продолжения старой нормы, в которой топ-менеджер защищён моральным консенсусом. Этот консенсус полностью прекратил существование в когорте 18–45 лет. Десятилетиями он звучал так: «они руководят сложной системой, и, если что-то идёт не так — это вина системы, а не лиц, ведь они стараются для общей пользы». В обмен общество получало плоды роста и обещание мобильности. Этот тезис мертв. Мамдани, в отличие от своих критиков, читает социологию, а не передовицы уважаемых СМИ. Он понимает, что в обществе, где работает современный популизм, моральный иммунитет корпоративного начальства исчерпан. Назвать имя и показать адрес - не "эскалация". Это согласование риторики с уже произошедшим.

Мира, существовавшего до 2008-го и находившегося в переходном положении до кризиса стоимости жизни 20-х, больше нет. В том мире богатые ещё могли «уйти», потому что вместе с ними уходил капитал. В том мире персонализация политики работала на консолидацию против атакующего, потому что общество защищало жертву. В нынешнем мире капитал УЖЕ ушёл туда, где он зарабатывает. Жертва-CEO больше не получает бонуса общественной защиты от того, что её убили, ведь защита стала вопросом политическим, а не моральным.

История эта не только и не столько про США. На повестке везде новая классовая борьба, где класс - не совокупность «занятых» в неких отраслях или имеющих определённый уровень образования и доходов, а поколенческая совокупность, совокупность получающих определённые виды информации и испытывающих определённый набор эмоций по этому поводу. Мамдани это понимает, а вот «нью-йоркские богатые» очевидно нет.

В немецких бестселлерах плотно сидит книга фон Редекер "Эта тяга к жёсткости. О новом фашизме". Тонкая образованная немка из старой профессорской фамилии, наследница Франкфуртской школы объясняет немцам, что в мире происходит.

Идея у неё простая. Правые мобилизуются не вокруг реальной собственности, а вокруг претензий на то, что собственностью быть не может: "моя нация", "моя жена", "моя традиция", "мой бензиновый двигатель", "моё право обзывать соседа". На любое сопротивление этим претензиям со стороны феминисток, мигрантов, экоактивистов  включается рефлекс "у меня крадут моё". Дальше образ врага, чрезвычайное положение, желание врага уничтожить. Это и есть новый фашизм.

Фирменный приём ее школы. Хоннет в своё время провернул то же самое с классовой борьбой - заменил на "борьбу за признание". У него люди борются не за то, чтобы с голоду не сдохнуть, а за Anerkennung — за то, чтобы их видели и признавали. У фон Редекер тот же манёвр, только с собственностью: люди защищают свои нарциссические претензии на обладание. В результате получается мир, где политика - спор моральных интуиций, фашизм - досадный коммуникативный сбой и всё это в принципе лечится более качественной коммуникацией плюс чуть более щедрой социальной политикой.

Но есть вопросы. Если фашизм - это "защита присвоенного через насилие против бессильных", то на каком основании вообще проводится граница между ним и любым другим режимом? Саудовская монархия защищает "свою страну, своих женщин, свой ислам" через государственное насилие - это что? Россия делает то же самое со своей версией традиции. Турция Эрдогана. Венгрия. Польша. Италия, где Мелони вращая глазами верещит "Roma" на митингах с факелами? Под определение фон Редекер подпадает любое государство, защищающее то, что считает "своей базой" через принуждение. То есть просто всякое государство как таковое, потому что присвоение и есть база господства и любая власть начинается с того, что отбирает у тебя что-то и называет это "нашим".

Чем именно отличается режим, который под уголовными санкциями запрещает ЛГБТ-пропаганду, от режима, который под уголовными санкциями принуждает к её принятию, штрафует за неправильное местоимение, увольняет профессоров за неправильные взгляды? Структурно — ничем. Это два направления одного вектора государственно-нормативного насилия. И там, и там "защита фантомного обладания" — правильная гендерная норма vs. традиционная семья. И там, и там бессильный враг. И там, и там моральная паника и чрезвычайные меры. Если применить рамку фон Редекер последовательно, Берлин 2026 вполне попадает под её определение "нового фашизма".

Получается, что книга не столько про то, что происходит, сколько про идеологию старого немецкого образованного среднего класса: фон в фамилии, биохоф детства, маршрут Тюбинген-Кембридж-Гумбольдт, читают Zeit, сортируют мусор, едят овощи, голосуют за Зелёных с лёгким отклонением к либералам. Мораль, на которой построена книга, — это их мораль: универсалистская, эмпатичная, антирасистская, экологическая. Сословный образ мышления и жизни выдается за общечеловеческий, и аудитория с радостью узнавания читает: "да-да, это про нас, мы хорошие, плохие — там, за углом".

А этот класс прямо сейчас сжимается с двух сторон. Снизу — мигранты, прекариат, провинция, AfD-избиратель, все, кто отказывается признавать культурное превосходство Берлина-Гамбурга-Мюнхена. Сверху - техно-олигархи, которые автоматизируют производство текстов, концептов и образов, обесценивая культурный капитал, бывший поколениями единственной валютой образованного слоя. Между ними академическая левизна сидит и пишет книги о том, что во всём виноваты плохие моральные наклонности у плохих людей.

Смотреть на это смешно и грустно одновременно

На этой неделе испанское региональное правительство (Канары) отказало центральному в приёме круизного корабля с хантавирусом, который так всех перепугал. Риск ничтожный (вирус не аэрозольный, передача редкая, смерти уже произошли до этого театра). Клавихо, президент Канар, просто сказал: не приму, потому что могу. Неделю велись переговоры, в итоге судно пришло в Тенерифе, когда вспышка очевидно иссякла.
Это копирует Diamond Princess (Япония, 2020) и еще несколько кейсов с «ковид-круизами». Различие одно: в 2020 система ещё хоть как-то работала, сейчас уже нет.

Что в 2020.
Была общая рамка. ВОЗ издала 80 документов за три месяца. IHR (Международные санитарные правила) внезапно начали работать как норма, хотя полтора десятилетия лежали мёртвым грузом. Страны слушали друг друга, было напряжение, но была коммуникация. Наконец, врачи общались, статьи писались, происходило совместное накопление опыта на низовых уровнях. Была система. Теперь США вышли из ВОЗ (январь 2025). Аргентина вышла из ВОЗ (март 2026), обвинив в политизации того хантавируса, который убьет троих в международных водах всего через месяц). Есть как минимум четыре параллельных региональных каркаса: ЕС + UK + Канада; Китай + Восточная Азия; Бразилия + МЕРКОСУР; Россия. Они не разговаривают.

Почему произошёл откат.
COVID произвёл три факта:
1. богатые страны взяли себе все вакцины, бедные получили остатки;
2. локдауны сломали экономики развивающихся стран, в развитых перераспределили деньги от среднего класса наверх;
3. ВОЗ оказалась бессильна.

Результат: страны, которые видели обещание "универсальной системы защиты", получили "универсальное распределение потерь".
Россия и Индия производили вакцины и отправляли их везде - выглядели вменяемо. США и ЕС брали себе, давили на других, санкционировали страны, если те не подчинялись любым их искрометным идеям.
От такой системы логично отвернуться. Теперь "глобальное здравоохранение" звучит как "глобальное принуждение". И на это мало кто скажет "да, вот это нам нужно".

Что это значит.
В 2020 ВОЗ выдаст рекомендацию - она (отчасти) работает. В 2026 ВОЗ выдаст рекомендацию = её проигнорируют. В 2030, когда придёт реальный кейс (хантавирус мутирует в 2–3 точках, пойдёт аэрозолью, вероятность ~15% в 10-летнем горизонте), каждый регион будет валить на соседей, центральные правительства окажутся в конфликте с региональным, страны – друг с другом, ВОЗ выдаст красивое заявление о "моральном обязательстве", и системы не будет даже в ковидном варианте.

Это прямая экстраполяция от Канар к следующему кейсу. Клавихо сделал логичное: его земля пострадала от COVID, теперь он защищает свои интересы. Никакого заговора, просто логика.

Главное зафиксированное как правило новое:  паралич идёт не по линии "национальные интересы vs глобальные", а по линии "региональные интересы vs национальные". Клавихо (Канары) валит на Санчеса (Мадрид) так же, как Санчес валил бы на Брюссель, а Брюссель на ВОЗ. Каждый уровень защищается вниз. Это – в потенциале – даже не система из хабов, это система из четырёхсот микро-углов, каждый со своей логикой выживания.

Итого.
Человечество умеет учиться в технологиях (вакцины за 6 месяцев) и в личной боли (помним свои потери). В системах учиться не умеет, потому что это требует признать: система сломана там, где власть. Для ВОЗ — "у нас нет реального мандата". Для США — "мы должны делиться в том числе технологиями и патентами". Для Европы — "наши ценности локальны, не универсальны". А после кризиса – все вместе: «давайте разберемся, где наши ошибки, узкие места или коррупция». Никто этого не скажет.

COVID оказался тестом архитектуры отката в региональные углы. Следующий вирус увидит эту архитектуру в действии. Вирусам вообще без разницы. В этом смысле они по- настоящему «суверенны», не чета национальным правительствам.

🛳 с 8 случаями редкой болезни идёт в Тенерифе. Глава ВОЗ лично летит встречать. 22 страны координируют эвакуацию. Live updates на всех крупных мировых медиа. Случай по медицинским параметрам - рутинный: штамм описан, передача между людьми происходит только при близком контакте, риск для широкой публики низкий, в самой Аргентине в этом году уже больше 100 случаев этой дряни, на которые плевать было всем.

Удобный материал, чтобы посмотреть, что случилось с "качественной журналистикой" как жанром.

В 1970-х уотергейтских журналист стоял отдельно и выше политика. Вопрос был не "что произошло", а "кому это выгодно и кто врёт".

Премьер объявляет чрезвычайку, смотрим, что с рейтингом, какие полномочия он расширяет. Региональный лидер отказывает судну - кто его избиратель, какую позу "защитника местных против центра" он занимает.

Журналист - третья сила. Не стенографист и не комментатор. Он разбирает структуру интересов и проверяет факт против заявления.
Эта модель в массе мертва.

Что ее убило?   Распределительная логика платформ. Google News, Twitter trends, Apple News, лента Facebook, охват Telegram-канала — все оптимизированы под одно: свежесть и плотность. Чем чаще выходишь, тем выше тебя видят. Чем горячее формулировка, тем больше переходов. Live updates выходят все время, в каждом есть крючок для следующего обновления.

Издания, которые в COVID попробовали продолжать в старом формате, потеряли трафик. Издания, перешедшие на live updates, его собрали. К 2024 даже те, кто на словах сохранял аналитическую идентичность, на практике - ленты обновлений с дежурным "больше деталей в основной статье".

О технике: как чрезвычайность собирается из слов
Есть — корабль, 147 человек, 8 случаев лихорадки, 3 смерти пожилых людей от быстротекущей  пневмонии. В нарративе - планетарная катастрофа.

Нарратив определяется выбором слов:
"Случай",
"эвакуация",
"отслеживание контактов в 22 странах", "положительный" как синоним больному.

Слова формируют чрезвычайность не из-за чрезвычайности ситуации, а потому что дают плотность под алгоритм.

Выгодно это примерно всем. Центральная власть: Чрезвычайность оправдывает прямой канал в 22 МИДа, межведомственные штабы, личный контакт с главой ВОЗ.

Региональная оппозиция. Симметрично: чрезвычайность позволяет занять позу против центра. Чем она шумнее, тем плотнее присвоение роли "своего против чужих".

Международные институты. Личное присутствие генерального директора ВОЗ в кадре - восстановление репутации после COVID. Каждый "скоординированный" кейс — аргумент в пользу мандата. Все действуют добросовестно в своем контуре.

Побочным продуктом системы становится состояние аудитории.
Live updates тренируют тревогу. Каждый час приходит обновление, каждое обновление содержит крючок, каждый крючок предполагает, что ситуация развивается и за ней нужно следить. Тревога становится фоновым состоянием, а не реакцией.

Второй слой: алгоритм устроен на мультипликацию. Все крупные издания одновременно крутят одну горячую тему, потому что она даёт трафик; отдельные сюжеты умирают в выдаче. Возникает ощущение, что в мире сейчас одна тема -  сегодня корабль с хантавирусом, завтра выборы, послезавтра очередная война. Это не отражение реальности, это отражение того, на чём сошёлся алгоритмический отбор за последние двенадцать часов.

Сложить два слоя = постоянно тревожное общество, внимание которого в каждый момент сфокусировано на одной заданной повестке. Невротизированный читатель в потоке обновлений  реагирует, а не думает. И его реакцию легко вести — достаточно поменять повестку, на которую идут обновления.

Что исчезло?
В мире Уотергейта государство врёт, журналист разоблачает, аудитория узнаёт правду. Был враг, был герой, был сюжет.

Сейчас врага нет. Герой невозможен. Сюжет распался на фракции по градусу тревожной истеричности.

Это даже не пропаганда. Здесь все факты на месте, цифры не врут, события происходят. Манипуляция — в том, что выделено, как названо и в каком формате подано. А выделено, названо и подано именно так, потому что иначе алгоритм не возьмёт.

Британцы обновили санкционный список и внесли в него весь персонал одного российского PR-агентства. 49 человек поимённо. Не руководство, не бенефициары, а люди, которых британский МИД в собственном пресс-релизе описывает как "авторов, переводчиков и производителей видео", обозначены как угроза демократии и национальной безопасности.

Если посмотреть на эмпирическую результативность агентств такого типа, картина простая. Они существуют десять с лишним лет, прошли через несколько крупных электоральных циклов в США и ЕС, через смену канцлеров, президентов, парламентов. В утёкших внутренних документах, опубликованных немцами в 2024 году  видны их собственные целевые показатели: поднять поддержку условной партии до целевого процента, довести индекс тревоги до целевого уровня, поляризовать общество. Ни одна из этих метрик не привязана напрямую лишь к активности агентства. "Альтернатива для Германии" действительно растёт, но растёт она от инфляции и миграции, а не от клонов западных газет с подменёнными доменными зонами. Трамп побеждает, но не потому, что бот-аккаунты что-то распространяют. Серьёзные исследования, проведенные RAND демонстрируют эффект от такой интернет-активности, близкий к нулю.

Зато стабильно производится один результат. Объём доказательной базы, которого хватает, чтобы Брюссель, Вашингтон и Лондон на каждой следующей итерации внесли в санкционные списки сначала руководство, потом отдельных операторов, теперь весь персонал. Каждое расширение санкций требует свежих оснований, и эти основания генерируются как побочный продукт того самого пиара, который никого не убедил. Иначе говоря, единственная измеримая функция их деятельности - поставка материала для собственного санкционирования.

Это не сбой. Это устойчивое равновесие, в котором обе стороны имеют профессиональный интерес.

С российской: структура финансируемая, у неё есть целевые показатели, штат, распределение проектов, отчёты перед заказчиком: у нас - глобальные операции, мы влияем. Получается перформативный отчёт, в котором факт активности важнее факта результата.

С западной: целая индустрия "противодействия дезинформации". Профильные центры при ЕС, при американских аналитических институтах, при крупных платформах, академические лаборатории, журналистские пулы, правительственные контракты. Эта индустрия нуждается в постоянном потоке "угрозы". Если "угрожающая" активность завтра прекратится, у неё исчезают полномочия, бюджеты, рабочие места. Идеальная для неё конфигурация - угроза достаточно реальная, чтобы оправдать бюджет, но не достаточно мощная, чтобы можно было сказать, что её не сдерживают.

Плюс у британского МИДа, американского Минфина, европейской дипслужбы свои ведомственные интересы, свои показатели, своя необходимость регулярно вносить в списки. Каждое внесение производит пресс-релиз, пресс-релиз производит медийный цикл, медийный цикл укрепляет позицию всех занятых.

Очевидно, клон западной газеты с подменённым доменом, написанный с русским синтаксисом, не убеждает носителя языка. Но клон существует, попадает в скриншоты, возвращается в российский пропагандистский контур как доказательство собственной результативности, и одновременно подхватывается аналитикой угроз как доказательство "российского влияния". Иностранный избиратель, являясь формальной целью, в этой схеме даже не участник.

Фактически, это представление, чья настоящая аудитория - элитные группы в столицах. В Москве представление подтверждает, что государство активно и играет в высшей лиге. В Лондоне, Вашингтоне, Брюсселе представление подтверждает, что Россия - угроза высокого уровня, достойная санкционирования, мониторинга, аналитических докладов и бюджетов. Обе аудитории получают то, что им нужно.

Получается, что 49 авторов и переводчиков, попавшие в санкционный список на этой неделе, в системе ценятся правильно: их работа достигла финальной точки своего назначения. Они стали официальной "проблемой демократии" - что и было настоящим целевым показателем всего проекта.

Вроде бы смешная, но очень показательная история с гадалкой у Ермака, которая фигурировала в телефоне как «Вероника Фэншуй». Ермак отправлял ей даты рождения кандидатов на госдолжности, согласовывал назначения, в декабре 2025-го на фоне обысков сбрасывал фамилии руководителей НАБУ и САП с готовностью «на всё» включая «убийство» в стиле вуду. Гадалка советовала действовать резче, потом бежать.

Ничего специфически украинского в этой истории нет. Ельцин держал генерала Рогозина в первых замах службы безопасности с обязанностью визировать гороскопы, ложившиеся ему на стол; параллельно работала «пси-охрана» Бориса Ратникова, утверждавшая, что считывает подсознание Олбрайт. Киргизский Бакиев годами консультировался с «космоэнергетиком» Алмакан Бековой. Айсултан Назарбаев в январе 2020-го публично обвинял мать Даригу в применении против него магии; в феврале 2026-го следующий внук Назарбаева заговорил о «вибрациях бога». Гульнара Каримова обвиняла младшую сестру в колдовстве в 2013-м. Паттерн один в множестве стран навскидку, разных поколениях, разных режимных типах в постсоветское время.

Привычное объяснение «марксизм-ленинизм провалился, мракобесие вернулось» не работает. Партшкола никогда не была философским факультетом. Она была школой правильной идеологической речи: компетенцией производить нужные формулировки в нужных контекстах. Параллельно с диаматом советский аппаратчик нёс с собой нутряную эпистемологию: конспирологическую, персоналистскую, подозрительную к знанию как таковому, наследующую дореволюционной русской традицию власти-через-мистиков от масонов до Распутина. Атеизм был административным, не мировоззренческим. В 1991-м исчезла дисциплинирующая идеологическая рамка. Под ней оказалось ровно то, что было под тогдашней рамкой в романовской России.

Почему гадалка?

1. Закрывает выбор под провиденциалистской неопределённостью, смещает агентность при морально тяжёлых решениях («звёзды показали», а не «я подписал»)

2. Доверие в условиях тотальной паранойи (гадалка институционально невесома, у неё нет политической амбиции, она доверенее профессионала именно потому, что не конкурирует за ресурс).

3. Замещает отсутствующие институты коллегиальной верификации (дата рождения, отправленная гадалке, делает то что в работающей системе делало бы слушание в комитете).

И главное. Комиссар был секулярной заменой шаману: не через откровение, а через текст. Тексты классиков-партийных-резолюций работали ровно как сакральные со жрецами, ересями (троцкизм, «уклоны»), иконографией (портреты вождей) и паломничествами по ленинским местам. Чапаев-Фурманов каноническая архетипическая фиксация этой пары.

Воин не легитимирует сам себя, т.к. насилие генерирует страх, а не согласие; нужен внешний референт, и Фурманов им и становится. Он не воюет, у него очки и книги, руки чистые, тело пухлое, практически «женское», он мыслит, валидирует и в крайнем случае может Чапаева сместить.

Это работало, пока корпус святых текстов работал. К концу 1980-х перестал. Функция при этом не исчезает, она деградирует как набор инструментов. Когда комиссару нечего больше цитировать у него остаётся частная мистическая консультация.

Отдельный слой: родовая травма позднесоветских кадров. Селекция «по рабоче-крестьянскому происхождению»: интеллигент не свой. Руки чистые, в окопе не лежал, у станка не стоял, «опять штабной, прислали б лучше водки». Сверху - государственный культ силы: войска, ракеты, чекисты как единственный образец «правильного интеллектуала».

Марксизм-ленинизм умер в том числе от накопленного классового по сути презрения к его носителям. Построить новый стало не на ком и некому: кадры по принципу «свой-чужой» прошли отрицательный отбор именно по способности к интеллектуальной работе. Гадалка по телефону - форма «текста», которая ничего от начальника не требует: не унижает грамотностью, не цитирует авторитетов, не оспаривает. Только верифицирует.

Так что все вероники фэншуй от Киева и Москвы через Среднюю Азию к суфиям Алиева буквально пост-Ленин - святой текст, ужавшийся от собрания сочинений до телефонного разговора.

Anthropic на прошлой неделе опубликовал исследовательскую повестку своего внутреннего исследовательского института TAI.
Четыре направления:
- как ИИ меняет экономику,
- какие угрозы он создаёт,
- как он меняет людей и общества,
- как он ускоряет собственное развитие.

Это единственный проект такого рода среди крупных компаний отрасли. У всех остальных либо декларации о намерениях облагодетельствовать общество или грантовые программы для покупки лояльности внешних исследовательских институтов. Тут внутренний орган с опубликованной повесткой, который смотрит на мир с позиции инсайдера и обязуется говорить об этом публично.
И сама повестка информативна.

Список вопросов, которые TAI считает важными, точно совпадает со списком вопросов, которые важны для бизнеса Anthropic.
Что происходит с рынком труда — как меняется концентрация занятости, что случается с профессиями, где младшие сотрудники традиционно служили сырьём для выращивания старших, кто вообще выиграет от диффузии ИИ географически. Это определяет регуляторное давление.

Какие угрозы создаёт ИИ в кибербезопасности и биологии - насколько «наступательные возможности» ИИ опережают оборонительные, как закрыть разрыв между темпом угрозы и темпом ответа. Как гармонизировать броню со снарядом таким образом, чтобы вместо «таблетки от рака» мы не получили биооружие в руках террористов.

Как автономные агенты взаимодействуют с правовыми системами, какие нормы возникают, когда агенты начинают взаимодействовать друг с другом, как встроить их в существующие режимы ответственности. Это определяет юридические риски.

Как ИИ ускоряет собственное развитие, есть ли архитектура для измерения скорости использования ИИ для улучшения самого, что вообще служило бы ранним сигналом сбоя траекторий рекурсивного самоулучшения. Это определяет конкурентную позицию и переговорные возможности с регуляторами.

Повестка читается как карта рисков компании, переведённая в язык общественно полезных исследовательских вопросов. Это не упрёк совсем. Компания честно изучает то, что ей важно знать. И делает это лучше, чем кто-либо другой в отрасли.

Но есть вопросы, которых в повестке нет. ❓

Что происходит с грамотностью детей в странах, где голосовые помощники появились раньше, чем закрепился навык чтения и письма. Как меняется способность к самостоятельному суждению у людей, которые с подросткового возраста делегируют формулировку мыслей языковой модели. Какие когнитивные навыки исчезают в первом поколении, выросшем с ИИ-ассистентами, и исчезают ли они навсегда или восстановимы.

Эти вопросы не в повестке, не потому что они неважны. А потому что ответы на них не нужны компании для принятия решений и потому что часть ответов могла бы указывать на то, что определённые продукты не стоит делать безусловно доступными. 

Компания, производящая гербициды, может открыть лабораторию по лечению видов рака, которые её продукты вызывают и работать в ней честно и профессионально. И мы такие случаи знаем. Такая лаборатория будет делать реальную науку и приносить реальную пользу. Вопрос о том, стоит ли производить онкогенные гербициды, она поставить не может, потому что финансирование идёт от продаж гербицидов.

Регулятора с мандатом на неудобные вопросы в ИИ не существует. Независимое финансирование для по-настоящему некоммерческих исследований полевых, долгосрочных, с контрольными группами в реальных школах реальных бедных (да и богатых) стран не существует. Государства, которые могли бы это организовать, либо сами заинтересованы в проникновении ИИ, либо не имеют методологического потенциала, либо и то и другое.

В результате, антропиковский TAI лучшее из того, что есть. Повестка института показывает не только то, что изучается. Она показывает форму того, что изучать в нынешней конфигурации невозможно.

Гегель: "если факты не соответствуют теории тем хуже для фактов". Сегодня это рабочий принцип, на котором стоят чуть менее чем все управленческие системы.

В очередной раз получил втык за прогноз, который сбылся.
— Я ведь предупреждал, что так и будет. И объяснял почему.
— Надо было не умничать, а стараться лучше, чтобы KPI достичь.
Абсолютная норма целого слоя.

Старая школа от прусского Генштаба до американских корпораций середины XX века исходила из того, что реальность первична, а задача управления в том, чтобы привести план в соответствие с ней. Управленец, игнорирующий данные, противоречащие плану, считался плохим менеджером.

Современная логика инвертировала иерархию. Реальность теперь переменная, которую должен подстроить под себя план. Данные не соответствуют KPI? Проблема в данных или способе измерения. Избиратели голосуют не так? Рейтинги не на высоте? Проблема не в политике, а в дезинформации, в искажениях, которые надо "исправить".

Усиливающих контуров несколько.

Метрический. KPI задумывались как способ привязать решения к фактам, но превратились в противоположность. Закон Гудхарта: когда метрика становится целью, она перестаёт быть мерой. А дальше - метрика становится определением реальности.

Нарративный. В эпоху непрерывной коммуникации управление становится управлением восприятием. Лидер, признавший ошибку, теряет рейтинг быстрее, чем лидер, удваивающий ставку на провальную стратегию. Рациональная стратегия: не признавать столкновения с реальностью, но переформулировать его как успех или происки врагов. В коротком цикле работает. В длинном - накапливает катастрофические долги.

Идеологический. Любая большая система оперирует в условиях, когда учредительный нарратив должен быть морально безупречен. ЕС не может признать провал миграционной политики - это атакует идею Европы. США не могли признать афганского поражения, это атакует идею американской исключительности. Признание реальности становится не технической корректировкой, а символическим самоуничтожением.

Психологический. Современная управленческая элита это 3-4 поколение людей, никогда не сталкивавшихся с физическим провалом своих решений. Они принимают решения, последствия которых разворачиваются далеко в пространстве и далеко во времени, через 5-20 лет. Личная связь между решением и его эффектом разорвана.

В этих условиях вырабатывается особый тип сознания. Не столько циничный, сколько солипсический. Реальность - то, что описывают мои документы и подтверждают мои подчинённые. Всё остальное - шум, помехи, чужие нарративы, "вбросы" и "посевы".

В современной управленческой жизни обратная связь либо сильно отсрочена, либо опосредована теми же нарративными контурами, через которые принимались решения.

Отсюда характерное удивление, с которым встречают прорывающуюся реальность. "Никто не мог предвидеть" не лицемерие, а искренний возглас.

Добавляется новый слой вот прямо сейчас. ИИ-системы работают с тем, что описано в текстах, и склонны генерировать гладкое продолжение нарратива, а не описывать правду. Они идеально производят ровно тот тип знания, который современным управленческим системам нужен: связное, легитимирующее, без неудобных разрывов. Когда такие системы массово встроятся в управленческие контуры слепые зоны сильно расширятся.

Признаков, что современные системы способны учиться, нет. Каждый обвал переживается как уникальное событие, "чёрный лебедь". Что это структурно одно и то же явление, повторяющееся в разных декорациях, вывод не делается. Сделать его, значит признать, что проблема в самой архитектуре управленческого сознания. Эту территорию институциональное мышление не может занять, оставаясь институциональным.

Наступила эпоха, в которой большие системы одновременно вошли в режим "тем хуже для реальности", и реальность одновременно начала предъявлять счета. Войны повсеместно, миграционный коллапс в Европе, демографическая катастрофа в Восточной Азии, кризис увеличивающегося неравенства, коллапс среднего класса, технологический разрыв разные грани одного процесса: накопленный долг систем, отказавшихся видеть.

Постлиберализм сейчас в большой моде, и полезно понимать, откуда он приехал. Корни у него почтенные - реакция против Просвещения, линия Бёрка и де Местра, которые 200 лет назад объясняли, что рационализм и права человека разъедают традицию.

В 2010-х католические традиционалисты завели блог The Josias, где разрабатывали интегрализм - учение о слиянии политической и духовной власти. К ними примкнули несколько уважаемых гарвардских юристов и политологов, которые придали всему этому академический лоск. В 2018-м вышла книга Денена «Почему либерализм провалился» -бестселлер, который вывел постлиберализм в мэйнстрим. Дальше National Conservatism, паломничества к Орбану, журнал First Things, в 20х - интеллектуальная мода правого фланга.

И вот выходит книжка, называется внезапно «Why Postliberalism Failed» за авторством католиков Паттерсона и Хоуза, вполне лояльных идее. Постлиберализм толком нигде не победил, а ему уже собственные изобретатели выписывают свидетельство о смерти. Повод хороший, чтобы разобраться, по кому, собственно, поминки.

Суть постлиберализма: умные консервативные люди посмотрели вокруг, увидели атомизацию, разводы, одиночество, торговые центры вместо церквей, и сделали вывод: виноват либерализм и принцип нейтрального государства, которое не лезет в вопросы частной жизни. Лекарство предлагается соответствующее - пусть государство в эти вопросы полезет. Возглавит, так сказать, духовное возрождение. Что характерно, предлагают это люди, которые в других местах своих текстов очень убедительно объясняют, почему чиновнику нельзя доверять даже школьную программу.

Авторы книги выкладывают на стол историю. Раз постлиберализм так по идее хорош, давайте посмотрим, где его уже пробовали. Достают Виши и Салазара. Достают бразильских интегралистов, которые ездили к Муссолини опытом обмениваются. Оказывается, идею «государство прививает населению правильную духовность сверху» в XX веке реализовывали неоднократно с неизменным результатом.

Орбан. Образцовый постлиберальный проект: церковь, семья, нация, суды, медиа и избирательная система мобилизованные на защиту «правильных ценностей». Витрина, на которую молились все, кому надоел Брюссель. Взял и проиграл выборы. Причём проиграл не потому, что мало давил, а потому что под всей высокой риторикой об общем благе обнаружилось ровно то, что всегда обнаруживается под неограниченной властью, риторически занятой спасением души народа. Народ, которому 15 лет устанавливали добродетель сверху, при первой возможности проголосовал за то, чтобы его оставили в покое.

Соавторы смотрят на это и говорят своим же адептам неприятное: ребята, вы цитируете Аристотеля и Фому Аквинского, но переворачиваете их с ног на голову. У классиков сначала семья, потом община, потом полис, и государство этим сообществам служит. У вас государство идёт первым и берётся эти сообщества производить. То есть вы не наследники традиции, вы банальные этатисты с большими планами на чужую жизнь.

Тут стоит добавить то, чего в книжке нет, но что объясняет, почему всё это в принципе не взлетает. Салазару было с чем работать. Португалия 30х - реально католическая, аграрная, с живым приходом. Он обновлял то, что было. А нынешний постлиберал работает с обществом, где приходов нет, веры нет, семья ровно в том состоянии, на которое он и жалуется. Реставрировать нечего. Значит, придётся не восстанавливать, а собирать с нуля. Отсюда и весь жанр: бесконечные тексты о том, каким должен быть органический порядок, написанные людьми, у которых органического порядка под рукой нет.

Кончается всё предсказуемо. Любой проект, где государству поручают изготовить правильного человека хоть справа, хоть слева, упирается в один и тот же вопрос: кто именно сядет в кресло и начнёт определять, какая жизнь благая. И в кресле почему-то всегда оказывается не король-философ с томиком Аквината, а чиновник, которому досталась необычно большая дубинка.

❗️❗️"А мужики-то не знают". Вчера я стал локальным героем армянских телеграм-каналов, которые наперебой ссылаются на "расследование" центра "Досье", где я показан ни много ни мало "политическим архитектором антипашиняновского проекта". В нагрузку — тайное членство в масонской ложе Гарибальди и авторство движения "Мер дзевов". Профиль - богатый. Сам бы себе позавидовал, если бы это было правдой.
Отвечу за себя, а не за всех, кого авторы свалили в одну кучу.

Начну с того, на чём держится вся конструкция. Я не связан с ЭИСИ никакими трудовыми или контрактными отношениями и не связан уже давно. За то, что делает или не делает ЭИСИ, пусть отвечает ЭИСИ. Я отвечу за то, что делаю я. О том что я покинул ЭИСИ кстати писала пресса, это информация открыта и ищется в один клик.

Про сами "документы". Это причудливая смесь: настоящие бумаги разных лет, написанные разными людьми, фабрикации и вольные пересказы того и другого. Верификация чужих утечек не мое. Моя задача скромнее: показать, где в этом коллаже действительно я, а где выдумка про меня. Выдумки больше.

Отдельно умиляет фирменный почерк "расследований" такого рода: что ни текст, то главная улика - семья. Про семью так про семью. Да, моя жена армянка. А еще - она гражданка Армении. Её семья родом из Мартуни — как и семья Армана Татояна. Мы знакомы много лет. Когда Арман пошёл в политику, я действительно сделал ему список англоязычной литературы. С помощью искусственного интеллекта, да. Конкретно — Claude. Вот она, "агентурная сеть и вмешательство": политолог через двадцать лет жизни внутри огромной армянской семьи подарил родственнику список английских книжек, сгенерированный чат-ботом. Неисчислимы преступления политологов...

Теперь к настоящему — к тому, во что я действительно верю. И вот тут вся история про "архитектора кремлёвского проекта" рассыпается окончательно, потому что взгляды у меня ровно противоположные тому, что приписывает мне досье.

Я не связан обязательствами ни с Кремлём, ни с какой из армянских сил. По Армении у меня есть и экспертиза, и собственное мнение — двадцать лет внутри армянской семьи дают и то, и другое.

Мнение такое: армянская политика зажата между олигархами, которые покупают, и властью, которая давит. Для Армении и армян будет плохо, и если нынешняя власть переизберется, и если от расклада выиграют "бывшие". А олигархи успеха на госслужбе никогда не имеют.

Теперь сопоставьте это с обвинением. Мне приписывают авторство «Мер дзевов» — проекта Карапетяна. При этом в той же статье меня цитируют как человека, который этот проект критиковал: называл выдвижение Карапетяна саморазрушением, писал, что у движения нельзя найти сторонников вне его же бизнес-структур. Так кто я по версии «Досье» — архитектор проекта или его  критик? Определитесь. В одном тексте быть и тем, и другим не выходит.

Я никогда не работал ни на одну из перечисленных политических сил. Не потому, что не сложилось, а потому что для меня это морально неприемлемо. Поэтому фразы про "архитектора" и про "человека, придумавшего Мер дзевов" — это не просто неправда. Это неправда оскорбительная: и для меня, и для моей большой семьи, которую в этих текстах используют как декорацию.

Как я отношусь к происходящему в российско-армянских отношениях - Ежу понятно.

Если кому-то из СМИ действительно интересно разобраться, а не пересказать чужую методичку — я готов ответить на любые вопросы.

P.S. Большой привет дорогому другу и Брату Андрею Богданову, главе российских масонов, кстати.

Армянское радио спрашивают: правда ли, что академик Амбарцумян выиграл в лотерею десять тысяч рублей? Правда. Только не академик Амбарцумян, а кочегар Акопян. И не выиграл, а проиграл. И не в лотерею, а в карты. И не десять тысяч, а трешку.

Лучшее описание процесса современного "независимого расследования". Для создания неясного ощущения героического срывания покровов используется пять основных технологий, все в комплексе обеспечивающие тот уровень доверия, который и нужен обществу с синдромом рассеянного внимания: "Похоже ж", "Чего нет то".

1⃣ Метаданные. "Нам в руки попал файл, и по свойствам он принадлежит Пиписькину". Поле "автор" в документе правится за секунду и без следов, кто угодно вписывает туда что угодно. Реальные метаданные человека могут быть и вовсе другие. Если файл при этом добыт взломом, цепочка хранения разорвана: никто не подтвердит, что свойства не проставили задним числом уже после получения. Метаданные годятся, когда файлы изымаются легально и это фиксируется. Доказательством авторства они не бывают никогда. Тот, кто предъявляет их как доказательство, либо не понимает, что такое метаданные, либо понимает слишком хорошо.

2⃣ Игры со временем. "Пиписькин работает в "Рогах и копытах", значит, имеет доступ, значит, данные его". Вся конструкция висит на одном глаголе. Сдвиньте его в прошедшее, "работал до 2015 года", и связь рвётся в основании. Доступ к массиву больше не следует из статуса. Зато устойчивым остаётся образ: "Пиписькин, контора, что-то плохое". Образ к временам глаголов нечувствителен, читатель запоминает именно его. Опровержение тайминга приходит позже и тише.

3⃣ Игры с адресатом. Переписку двух равных исполнителей переописывают как доклад наверх или команду вниз. Один и тот же текст обслуживает противоположные выводы, всё решает приписанное направление стрелки. "Доложил руководству" означает, что наверху знали и санкционировали. "Поступило указание" означает, что наверху инициировали. А кто кому начальник берётся из внешнего знания, которое читателю не показывают. Так из горизонтальной болтовни равных бесплатно добывается причастность первых лиц или доказательство преступного приказа.

4⃣ Игры со статусом документа. Самый прибыльный приём, потому что бьёт по самому факту события. Бумагу о намерении выдают за свидетельство свершившегося. Проект, заявка, "предлагается" , "потребуется" переописываются в изъявительное прошедшее: "потрачено", "сделано". План всегда крупнее результата, в проекте рисуют максимум. Выдав план за факт, получаешь готовую инфляцию масштаба, и притом "подтверждённую документом". Проверяется одним вопросом: где парная бумага-замыкание? Смете положен акт, проекту отчёт о реализации. Если предъявлена только левая половина, а правую дорисовали слова "расследователя" - вранье.

5⃣ Вывод, который надо доказывать, превращается в преамбулу. Это объединяет предыдущие четыре. Спорное утверждение, которое следовало бы доказывать в выводе, тихо переносят в посылку и подают фоном, как данность. "Широко известно, что Пиписькин курировал направление рогов в "Рогах и копытах", и дальше из этого "известно" строится вся цепочка, хотя само "курировал" никто не доказал. Читатель проглатывает преамбулу не глядя: спорят ведь о выводе, а не о фоне. Доказывать аксиому не нужно, её достаточно произнести уверенным тоном в первом абзаце. Ловится только рамка, которую авторы оставляют за кадром. Проверять надо не только байты (а во время ИИ фальсификация документа на 20 страниц стоит столько сколько электричество за 2 минуты), а четыре вещи: время глагола, атрибуция статуса, направление информации и наклонение документа.

И отдельный вопрос, на котором сыпется большинство таких материалов: уберите документ, выдаваемый за "слив со стола огого кого" целиком. Что останется? Если самостоятельная конструкция из независимых, проверяемых посторонними руками источников (воспроизводимость так называемая в науке), материал серьёзный. Если без файла рассыпается всё, кроме нарратива, то все, как всегда.

Почти неделю с нарастающим недоумением читал комментарии к папской "энциклике про искусственный интеллект": "Папа велел разоружить ИИ", "Папа против биг-теха", "на презентации был человек из Anthropic". Очевидно, документ за пределами пресс-релизов мало кто читал, хотя стоило бы.

1⃣ Вся социальная доктрина католической церкви от Льва XIII стояла на молчаливой схеме: есть капитал, есть труд, есть государство-арбитр, к которому можно апеллировать в интересах гармонизации противоречий. Лев XIV эту схему хоронит прямым текстом. В 71 параграфе: высший уровень в цифровом мире - не государство, а крупные технологические игроки, осуществляющие фактическую власть над условиями повседневной жизни. На вершине частный актор без обязанности перед общим благом и без механизма подотчётности. Комментаторы прочли это как жалобу на корпорации. Это не жалоба. Это признание, что арбитра больше нет, сделанное институтом арбитража так то.

2⃣ Параграф 98. Современные системы ИИ "скорее выращиваются, чем строятся". Разработчики создают рамку, внутри которой интеллект растёт, и внутренние процессы этих систем неизвестны даже их создателям. Из этого Лев делает ход, который для богословского жанра серьёзнее, чем кажется: раз артефакт непрозрачен даже автору, ответственность переносится с использования на проектирование. Вопрос "хорошо ли мы это применяем" заменяется вопросом "кто ответственен за критерии проекта".

3⃣ "Разоружить" прочли буквально, как про автономное оружие. В параграфе 110 сказано другое: разоружить ИИ значит освободить его от логики вооружённой конкуренции, которая сегодня не военная, а экономическая и когнитивная. Гонка за всё более мощными алгоритмами и большими датасетами ради коммерческого и геополитического доминирования. И тут же отрицание императива Долины, состоящего в том что техническая мощь автоматически даёт право управлять. Там - способность построить приравнена к праву устанавливать правила. Папа против.

4⃣ Параграф 106 легитимирует замедление как позицию. Призыв к более медленному темпу внедрения ИИ Лев отдельно оговаривает: это не противодействие прогрессу, а ответственность. Тезис неудобный: между скоростью технического роста и медленным созреванием норм, институтов и самого общественного осознания есть разрыв, и закрывать его надо не ускорением второго, а торможением первого. Иногда правильно притормозить, и это не трусость перед будущим.

5⃣ Параграфы 67 и 108 заводят данные, алгоритмы и обучающие корпуса под старейший принцип доктрины про всеобщее назначение благ, где у Отцов Церкви частная собственность никогда не была абсолютной. Прямая формулировка: собственность на данные не может оставаться исключительно в частных руках, данные есть продукт многих и должны управляться как общее благо.

6⃣ Параграф 109 про скрытых, часто эксплуатируемых работников, поддерживающих алгоритмические системы. Разметчики, модераторы, кликворкеры. Единственное место, где их хоть кто-то заметил кроме таблоидных статей "кенийских тестировщиков заставляют смотреть порно, на котором учат ИИ". Не уволенные автоматизацией, которых обсуждают все, а невидимый труд внутри самой машины.

Раздражение "технооптимистов" объяснимо, если читать энциклику не как памфлет про роботов. Антропологическое ядро документа прямо противоречит базе.  Лев пишет, что строить ради общего блага значит принимать пределы и слабость человека, не считая их ошибкой, подлежащей исправлению. Для проектов, чья религия — преодоление конечности, смерти и биологического предела - это отрицание главного.

Вот и различие самого Льва с предшественником Франциском. Франциск спрашивал: справедливо ли это распределено и бережём ли мы общий дом. Лев спрашивает: кто здесь автор, кому он подотчётен и не присваивает ли он себе право быть Богом. Вопрос о власти и об идолопоклонстве. Образ Вавилонской башни против "восстановления Иерусалима", на котором держится весь текст, не про технологию. Он про того, кто и с какими идеями берётся "достроить до неба" и чьим именем списываются "необходимые жертвы".

Вчера Абелардо де ла Эсприэлья по прозвищу "Эль Тигре" выиграл первый тур президентских выборов в Колумбии: Иван Сепеда, наследник уходящего левого президента Густаво Петро, второй. Разрыв около 600 тысяч. Второй тур 21 июня.

5 вещей, которые в горячих разборах проскакивают мимо.

1⃣ Палома Валенсия — первая женщина, выигравшая праймериз "Демократического центра", партии Альваро Урибе, двадцать лет бывшей хребтом колумбийской правых. Официальный наследник урибизма собрал меньше 7%. Почему? в 2025-м убит Мигель Урибе Турбай, кандидат в президенты и эмоциональный лидер правых. Его смерть открыла ящик Пандоры, кампания шла на фоне убийства журналиста, расстрела двух работников штаба Эсприэльи и 48 массовых убийств за четыре месяца. Страх искал самого громкого ястреба, и интеллигентная Валенсия на эту роль не годилась. Бренд урибизма целиком перетёк к адвокату без партии.  Партийная правая политика умерла, уцелело только её настроение.

2⃣ Эсприэлья — костеньо из Барранкильи (costeño — житель карибского побережья). Экспрессивная карибская культура в противовес более сдержанному андскому стилю Боготы и Медельина. Его громкий конфронтационный стиль — часть этого типажа. И при этом его родное Атлантическое побережье проголосовало за Сепеду. Кандидат с яркой идентичностью проиграл свой регион.  Региональная логика выборов уступает место классово-идеологической: бедная периферия и образованная столица налево, предпринимательские и экономически активные зоны направо.

3⃣ Аналитики звали Эсприэлью бумажным тигром: медийный пузырь без партийной инфраструктуры и машины, который должен был выдохнуться. Он выиграл первый тур на чистой алгоритмической медийности. За Сепедой — "Пакто Историко": профсоюзы и государственный аппарат, умеющий приводить людей на участки руками, а не алгоритмом. Во втором туре, где всё решает явка, это оружие работает на полную. Возьмёт Тигр и второй тур - похоронит подход "партийная инфраструктура и полевая работа решает всё". Не возьмёт — шестисоттысячный отрыв на медийной волне испаряется при встрече с организованной мобилизацией.

4⃣ У алгоритма есть условие - он не делает вирусность из ничего, он разгоняет контент, у которого она уже есть. Ему нужен субстрат: яркость, конфликт, скандал, тело. Соберите под Сепеду или Валенсию все бигтехи мира — не выйдет ничего, потому что зануде нечего скармливать ленте. Эсприэлья со своими музыкальными клипами, оскорблениями журналистов и показным мачизмом — идеальное сырьё для разгона. Вывод неприятный для всего политического класса: технологическое чудо доступно не каждому, ему нужен политик особой породы.

5⃣ Тут же - катастрофа социологии.
"Тигра" ждали в коридоре 25–30%, он взял 43,7%. Катастрофу Паломы такого масштаба (меньше 7%) не предсказывал никто. Так не ошибаются, так не успевают. Опросная индустрия настроена на избирателя, который определяется неделями и мобилизуется машиной. Медиа-нативный избиратель собирается лавиной за последние буквально часы, и цикл опроса её физически не догоняет. Плюсом - социально-приемлемые ответы: сказать социологу, что идёшь за человеком, показывающим на ширинку в ответ на вопрос о женском электорате, социально дорого. Опросы аккуратно замерили состояние, которого к воскресенью уже не было. Держим это в голове, когда выйдут первые цифры по второму туру.
Где развернется интереснейшая битва "партийная машина" vs алгоритмы.