Мужская физиология, преломившись в лексике и грамматике русского языка, породила любопытную коллизию, которая, насколько мне удалось установить, пока не была рассмотрена всерьёз ни в одной научной работе. А именно: наиболее ходовая предикативная конструкция, обозначающая возникновение или наличие эрекции, обнаруживает в спряжении глагола, входящего в неё, контаминацию или, по крайней мере, смешение двух парадигм — личной и безличной.
В форме единственного числа настоящего времени всё гладко, поскольку личная и безличная формы здесь совпадают: «У меня стоит» (ср. безличное «Меня всего колотит» с личным «Меня колотит городничий»).
Однако, стоит перевести глагол в прошедшее время, между носителями языка начинаются расхождения. Одни говорящие и пишущие отдают предпочтение скорее безличной форме:
В случае со множественным числом также наблюдаются колебания по контуру «личное — безличное», хотя, судя по эмпирическим данным (к несчастью, для полноценного корпусного анализа недостаёт валидного языкового материала), чаще встречается безличная форма:
Возможно, именно вы последовательны в выборе формы глагола в таких конструкциях — либо исключительно личные, либо сугубо безличные. На деле же зачастую один и тот же носитель языка употребляет в своей речи как личные, так и безличные, не отдавая себе в том отчёта.
Разберёмся более предметно, что это вообще за формы. «Старики сказывают, у Зиновия Ольгердовича частенько вставал на фурри-пин-ап» — эллиптическое личное предложение, в котором опущено подлежащее («член», «половой орган», etc.).
«Стояло у Никандра как по будильнику каждое утро» — безличное предложение, где субъект-экспериенцер выражен существительным в родительном падеже (не формальное, семантическое подлежащее), а предикативное значение передаётся непереходным глаголом в форме среднего рода. Сигнификативная пропозиция у конструкции следующая: изменение физиологического состояния, оценка которого, включая желательность его наступления, зависит от более широкого языкового и экстралингвистического контекста; неконтролируемый и непроизвольный, в физиологическом отношении локализованный имплицитно процесс. На мой взгляд, ближе всего «[у кого-либо] стоит» к кластеру безличных конструкций вида «[в горле] першит» и «сосёт под ложечкой», с поправкой на то, что локализация процесса и ощущения здесь импликативна и опирается на фоновое знание говорящих, — однако с абсолютной точностью ни в одну из грамматико-синтаксических моделей, выражающих проявления психофизиологического состояния человека с помощью безличной предикации, не укладывается.
Более высокая степень безличности и редуцированная локализованность процесса характерны для расширенного окказионального употребления конструкции женщинами, как правило либо в полушутливом, либо в шутливом значении (или в качестве акта лексической апроприации): «И Оля такая: „А у меня-то на него давно стояло!“»
В форме единственного числа настоящего времени всё гладко, поскольку личная и безличная формы здесь совпадают: «У меня стоит» (ср. безличное «Меня всего колотит» с личным «Меня колотит городничий»).
Однако, стоит перевести глагол в прошедшее время, между носителями языка начинаются расхождения. Одни говорящие и пишущие отдают предпочтение скорее безличной форме:
«У меня вставало, лишь когда она надевала резиновые перчатки».Другие употребляют личную (независимо от того, парафраз это Маяковского или нет. — Прим. ред.):
(Стивен Кинг, «Секционный зал номер четыре», пер. В. Вебера)
«И в ответ на ласку масс у него вставал, железа твёрже…»
(Андрей Лазарчук, Михаил Успенский, «Посмотри в глаза чудовищ»)
В случае со множественным числом также наблюдаются колебания по контуру «личное — безличное», хотя, судя по эмпирическим данным (к несчастью, для полноценного корпусного анализа недостаёт валидного языкового материала), чаще встречается безличная форма:
— We could practically get it up for tomato soup («У нас мог встать и на томатный суп»).
(сериал «Мыслить как преступник», 8-й сезон, 15-й эпизод)
— Remember how the Old Lady brought those girls out to the ranch as soon as we could get hard-ons? («Помнишь, как старушка привезла на ранчо девок, как только у нас стало вставать?»)
(фильм «Власть пса»)
Возможно, именно вы последовательны в выборе формы глагола в таких конструкциях — либо исключительно личные, либо сугубо безличные. На деле же зачастую один и тот же носитель языка употребляет в своей речи как личные, так и безличные, не отдавая себе в том отчёта.
Разберёмся более предметно, что это вообще за формы. «Старики сказывают, у Зиновия Ольгердовича частенько вставал на фурри-пин-ап» — эллиптическое личное предложение, в котором опущено подлежащее («член», «половой орган», etc.).
«Стояло у Никандра как по будильнику каждое утро» — безличное предложение, где субъект-экспериенцер выражен существительным в родительном падеже (не формальное, семантическое подлежащее), а предикативное значение передаётся непереходным глаголом в форме среднего рода. Сигнификативная пропозиция у конструкции следующая: изменение физиологического состояния, оценка которого, включая желательность его наступления, зависит от более широкого языкового и экстралингвистического контекста; неконтролируемый и непроизвольный, в физиологическом отношении локализованный имплицитно процесс. На мой взгляд, ближе всего «[у кого-либо] стоит» к кластеру безличных конструкций вида «[в горле] першит» и «сосёт под ложечкой», с поправкой на то, что локализация процесса и ощущения здесь импликативна и опирается на фоновое знание говорящих, — однако с абсолютной точностью ни в одну из грамматико-синтаксических моделей, выражающих проявления психофизиологического состояния человека с помощью безличной предикации, не укладывается.
Более высокая степень безличности и редуцированная локализованность процесса характерны для расширенного окказионального употребления конструкции женщинами, как правило либо в полушутливом, либо в шутливом значении (или в качестве акта лексической апроприации): «И Оля такая: „А у меня-то на него давно стояло!“»
👍18❤1
Спорить о том, как правильно, нет никакого смысла. Факт, что в 2022 году говорят и пишут и так, и сяк. По-видимому, исходной была именно эллиптическая личная форма (с «этикетным умолчанием»): «У него стоит [член]». Однако со временем она расплылась в континууме «личного — безличного». Тут бы добавить: «…по аналогии с тем, как размывается чувство ответственности мужчины за свою физиологию», — но это был бы вывод ненаучный и тенденциозный (хотя у меня есть подозрение, что женщины, говоря о мужчинах, чаще используют личную форму — «У него до криптобума нормально стоял»). Система безличности русского языка в целом тяготеет к расширению и диверсификации выразительных средств, так что скорее вопрос в том, у кого стоит на русскую языковую картину мира, у кого нет.
👍8
Уверен, вы не ждали, однако же, однако же. Здесь не было публикаций с февраля 2022 года, и я думаю, это тот случай, когда объяснять причины излишне. Long story short: ум и сердце были заняты другим, вдобавок большую часть времени мне требовалось уделять работе, приносящей деньги. Но главное, я перестал понимать, как публично рефлексировать на лингвистические темы — и уместно ли это в той точке слома, где мы оказались я оказался (буду говорить за себя). Буквально не понимал, как, какими словами писать, когда и мне самому, и заметному числу других людей сейчас важно совсем иное. Хотя языковыми штудиями продолжал заниматься, насколько хватало сил, времени и «когнитивного разрешения» моего wetware, тем более что штудии эти часто шли по рабочей линии.
За 2022 — начало 2024 года время я успел уйти из R&D-отдела Ленинки, поколесить по свету и позаниматься разными штуками, включая работу исследователем в стартапе EVA AI, который предлагает честному народу romantic chatbots на основе ИИ. А в минувшем феврале мы с друзьями и коллегами открылина паяхъ исследовательское агентство «Поле», где делаем разные социологические исследования, в том числе продуктовые. Да, наверное, большинство из вас не знает — кажется, я про это не писал в «Гзоме», да и с чего бы, — что на профессиональной стезе я уже лет семь занимаюсь и зарабатываю в основном исследованиями.
Не то чтобы за два года всё вдруг сделалось прекрасно и экзистенциальные хмари вкупе с внешнеми горестями благорастворились. Зато сил и устойчивости у меня прибавилось. Кроме того, все эти два с лишним года меня тяготило то, что я не пишу о языке «наружу», не делюсь своими открытиями и находками, не получаю отклика. И всё равно продолжаю писать в стол: черновиков заметок у меня такой ворох, что Obsidian трещал бы по цифровым швам, если бы они у него были.
Посему я принял ответственное ли, безответственное ли решение: я продолжу вести канал. Родится ли из него что-то ещё — лекторий, курс, книга, — бог весть. Книгу, кстати, начинал писать — вёл переговоры с издательством в 2022 году, но по совокупности причин медные трубы накрылись медным тазом.
Скорее всего, мои посты будут в среднем более короткими, чем прежде, но что могу обещать, так это сохранение уровня въедливости и глубины рефлексии (при условии что я не радикально поглупел за эти два года). Один пост я опубликую через пару часов. Будет также ещё одна необременительная просьба к некоторым из вас, но пусть сохранится интрига.
И знаете что? Я очень рад тому, что вы здесь 🖤🔥
Хотя — и это нормально — кто-то наверняка не отписался потому, что просто забыл о канале 😌😅
За 2022 — начало 2024 года время я успел уйти из R&D-отдела Ленинки, поколесить по свету и позаниматься разными штуками, включая работу исследователем в стартапе EVA AI, который предлагает честному народу romantic chatbots на основе ИИ. А в минувшем феврале мы с друзьями и коллегами открыли
Не то чтобы за два года всё вдруг сделалось прекрасно и экзистенциальные хмари вкупе с внешнеми горестями благорастворились. Зато сил и устойчивости у меня прибавилось. Кроме того, все эти два с лишним года меня тяготило то, что я не пишу о языке «наружу», не делюсь своими открытиями и находками, не получаю отклика. И всё равно продолжаю писать в стол: черновиков заметок у меня такой ворох, что Obsidian трещал бы по цифровым швам, если бы они у него были.
Посему я принял ответственное ли, безответственное ли решение: я продолжу вести канал. Родится ли из него что-то ещё — лекторий, курс, книга, — бог весть. Книгу, кстати, начинал писать — вёл переговоры с издательством в 2022 году, но по совокупности причин медные трубы накрылись медным тазом.
Скорее всего, мои посты будут в среднем более короткими, чем прежде, но что могу обещать, так это сохранение уровня въедливости и глубины рефлексии (при условии что я не радикально поглупел за эти два года). Один пост я опубликую через пару часов. Будет также ещё одна необременительная просьба к некоторым из вас, но пусть сохранится интрига.
И знаете что? Я очень рад тому, что вы здесь 🖤🔥
Хотя — и это нормально — кто-то наверняка не отписался потому, что просто забыл о канале 😌😅
❤117👍37🔥30
«Через время»
Добрая знакомая (Полина, если читаешь, привет!) задала своим подписчикам любопытный вопрос: воспринимаете ли вы конструкцию «через время» как нормативную, употребляете ли её сами? В значении «по прошествии некоего промежутка времени» — т. е. то же, что «некоторое время спустя», «через какое-то время» и пр. Я тоже в какой-то момент обратил внимание на то, насколько частотным стало её употребление. И здесь моё собственное восприятие расщепляется.
Как носитель языка, сам в устной речи и на письме не употребляю. Пишу и говорю старорежимно: «через какое-то время», «некоторое время спустя». Раньше, когда слышал или находил в тексте «через время», реагировал остро, но постепенно перестал, после того как прескриптивная перспектива сама по себе увлекла меня как объект изучения и дескрипции.
Как исследователь, отдаю себе отчёт в том, что это выражение — вполне себе вернакулярное, пусть и не кодифицированное словарно. Я бы даже сказал, без пяти минут вариант языковой нормы.
Судя по всему, что оборот «через время» укоренился и получил широкое распространение по аналогии с ещё более расхожим [и также спорным с точки зрения литературной нормы] «спустя время», каковой — проверил по Национальному корпусу русского языка и архиву «Прожито» — встречается в письменных текстах, в том числе в художественной литературе и периодике, например у Лескова и Салтыкова-Щедрина, начиная с середины XIX века, хотя впоследствии его потеснили конструкции вида «некоторое время спустя».
«Через время» в текстах XIX и первой половины XX века тоже встречается, однако спорадически — скажем:
«Через время я поняла, что мадам просто была голодна» (дневник Е. Карауловой, 1908)
Сперва мне померещилось, что первичным своим распространением в русском языке конструкции «через время» и «спустя время» могут быть обязаны влиянию французского, но похоже, что нет. Насколько могу судить, для французского того периода скорее характерны обороты вида ‘quelque temps après’, ‘peu de temps après’ (поправьте меня, знатоки французского XIX века, если я заблуждаюсь). А вот что подстегнуло рост употребления оборота «через время» в конце XX — начале XXI века, отдельный вопрос.
Похоже, «через время» — самый настоящий шибболет, не менее яблочнораздорный, чем сакраментальная склоняемость/несклоняемость топонимов на -о: неоднократно наблюдал горячую реакцию ревнителей литературной нормы на его употребление, и понимаю их, сам так вскидывался от него на дыбы, и часть моих субличностей продолжает. Но гораздо увлекательнее разобраться, откуда эта вербальная идиосинкразия. Обычно подобное происходит, когда новое словоупотребление затрагивает глубинные основы языкового строя.
Очевидно, для носителей русского языка в таких конструкциях крайне важно значение слабой неопределённости и/или экзистенциальной квантификации, которое несут соответствующие местоимения/местоименные прилагательные — «какой-нибудь», «некоторый» и т. д. Если упростить, в нашем случае они «опредмечивают» абстрактное существительное, придавая ему подобие счётности, устанавливая для конкретного контекста размытые, но рамки: «некоторое время спустя» — это, возможно, час, или день, или четыре месяца, а вот столетие — едва ли.
И словно бы «время» без квантификатора не может быть употреблено аутометонимически. Грубо говоря, так, чтобы в новом значении выражать часть исходного — «„время“ как единица времени». Хотя в иных контекстах и без квантификатора окей: «Дайте мне только время, и вы не узнаете вашу деревню».
Возможно, дело в сочетании с предлогами, которые предполагают преимущественно определённо-фиксированную темпоральную соотнесённость: «через две минуты», «две луны спустя». Неопределённо-фиксированную в случае с ними представить трудно: *«Спустя весну» при норм. «Две весны спустя», а полностью неопределённо-абстрактную, кажется, невозможно вовсе.
Как часто бывает, самое интересное кроется в грамматике конструкций/микросинтаксисе. Что делать: чтобы разобраться в вопросе тщательнее, придётся низринуться в бездны русской темпоральности. Ну да где наша не пропадала.
Добрая знакомая (Полина, если читаешь, привет!) задала своим подписчикам любопытный вопрос: воспринимаете ли вы конструкцию «через время» как нормативную, употребляете ли её сами? В значении «по прошествии некоего промежутка времени» — т. е. то же, что «некоторое время спустя», «через какое-то время» и пр. Я тоже в какой-то момент обратил внимание на то, насколько частотным стало её употребление. И здесь моё собственное восприятие расщепляется.
Как носитель языка, сам в устной речи и на письме не употребляю. Пишу и говорю старорежимно: «через какое-то время», «некоторое время спустя». Раньше, когда слышал или находил в тексте «через время», реагировал остро, но постепенно перестал, после того как прескриптивная перспектива сама по себе увлекла меня как объект изучения и дескрипции.
Как исследователь, отдаю себе отчёт в том, что это выражение — вполне себе вернакулярное, пусть и не кодифицированное словарно. Я бы даже сказал, без пяти минут вариант языковой нормы.
Судя по всему, что оборот «через время» укоренился и получил широкое распространение по аналогии с ещё более расхожим [и также спорным с точки зрения литературной нормы] «спустя время», каковой — проверил по Национальному корпусу русского языка и архиву «Прожито» — встречается в письменных текстах, в том числе в художественной литературе и периодике, например у Лескова и Салтыкова-Щедрина, начиная с середины XIX века, хотя впоследствии его потеснили конструкции вида «некоторое время спустя».
«Через время» в текстах XIX и первой половины XX века тоже встречается, однако спорадически — скажем:
«Через время я поняла, что мадам просто была голодна» (дневник Е. Карауловой, 1908)
Сперва мне померещилось, что первичным своим распространением в русском языке конструкции «через время» и «спустя время» могут быть обязаны влиянию французского, но похоже, что нет. Насколько могу судить, для французского того периода скорее характерны обороты вида ‘quelque temps après’, ‘peu de temps après’ (поправьте меня, знатоки французского XIX века, если я заблуждаюсь). А вот что подстегнуло рост употребления оборота «через время» в конце XX — начале XXI века, отдельный вопрос.
Похоже, «через время» — самый настоящий шибболет, не менее яблочнораздорный, чем сакраментальная склоняемость/несклоняемость топонимов на -о: неоднократно наблюдал горячую реакцию ревнителей литературной нормы на его употребление, и понимаю их, сам так вскидывался от него на дыбы, и часть моих субличностей продолжает. Но гораздо увлекательнее разобраться, откуда эта вербальная идиосинкразия. Обычно подобное происходит, когда новое словоупотребление затрагивает глубинные основы языкового строя.
Очевидно, для носителей русского языка в таких конструкциях крайне важно значение слабой неопределённости и/или экзистенциальной квантификации, которое несут соответствующие местоимения/местоименные прилагательные — «какой-нибудь», «некоторый» и т. д. Если упростить, в нашем случае они «опредмечивают» абстрактное существительное, придавая ему подобие счётности, устанавливая для конкретного контекста размытые, но рамки: «некоторое время спустя» — это, возможно, час, или день, или четыре месяца, а вот столетие — едва ли.
И словно бы «время» без квантификатора не может быть употреблено аутометонимически. Грубо говоря, так, чтобы в новом значении выражать часть исходного — «„время“ как единица времени». Хотя в иных контекстах и без квантификатора окей: «Дайте мне только время, и вы не узнаете вашу деревню».
Возможно, дело в сочетании с предлогами, которые предполагают преимущественно определённо-фиксированную темпоральную соотнесённость: «через две минуты», «две луны спустя». Неопределённо-фиксированную в случае с ними представить трудно: *«Спустя весну» при норм. «Две весны спустя», а полностью неопределённо-абстрактную, кажется, невозможно вовсе.
Как часто бывает, самое интересное кроется в грамматике конструкций/микросинтаксисе. Что делать: чтобы разобраться в вопросе тщательнее, придётся низринуться в бездны русской темпоральности. Ну да где наша не пропадала.
❤37👍24🔥1
Посулил вчера, что обращусь с маленькой просьбой к некоторым из вас. И остенсивно провозглашаю: вот она! Это, кстати, даже не офтоп: просьба релевантна тематике «Гзома» — релевантнее некуда.
Мы в нашем агентстве «Поле» сейчас проводим кастдев для онлайн-курсов писательского и редакторского мастерства (де-факто нормальное социологическое исследование качественными методами, но что поделать, термин «кас(т)дев» крепко укоренился в российской продуктовой культуре. — Прим. ред.). Подозреваю, что многие из вас такие курсы в 2020–2024 гг. проходили, а возможно, не только проходили, но и собираются ещё. Нам нужно несколько собеседников, готовых на следующей неделе поговорить с нами 50–60 минут о своём опыте: как проходило обучение, чего вы хотели добиться с помощью таких курсов, получилось ли, как вам в целом привычно и удобно учиться онлайн и т. д. Все данные интервью будут анонимизированы и никуда вовне не уйдут, не утекут, не улетят.
В благодарность за прохождению интервью предлагаем:
— доступ к закрытому контенту школы или бесплатную консультацию её основателя (признаюсь, это заявление на полшажка выходит за пределы исследовательской этики, но, учитывая специфику «Гзома», скажу, что он действительно сильный профессионал, чьему мнению и чьим языковым и редакторским навыкам я доверяю);
— для тех, кому это видится ценным, я также готов провести небольшую онлайн-консультацию по языковым вопросам [по зуму, сидя в одной из своих гавайских рубашек].
Если написанное выше — о вас и вы готовы с нами пообщаться, заполните, пожалуйста, эту микроанкету. Спасибо!
Мы в нашем агентстве «Поле» сейчас проводим кастдев для онлайн-курсов писательского и редакторского мастерства (де-факто нормальное социологическое исследование качественными методами, но что поделать, термин «кас(т)дев» крепко укоренился в российской продуктовой культуре. — Прим. ред.). Подозреваю, что многие из вас такие курсы в 2020–2024 гг. проходили, а возможно, не только проходили, но и собираются ещё. Нам нужно несколько собеседников, готовых на следующей неделе поговорить с нами 50–60 минут о своём опыте: как проходило обучение, чего вы хотели добиться с помощью таких курсов, получилось ли, как вам в целом привычно и удобно учиться онлайн и т. д. Все данные интервью будут анонимизированы и никуда вовне не уйдут, не утекут, не улетят.
В благодарность за прохождению интервью предлагаем:
— доступ к закрытому контенту школы или бесплатную консультацию её основателя (признаюсь, это заявление на полшажка выходит за пределы исследовательской этики, но, учитывая специфику «Гзома», скажу, что он действительно сильный профессионал, чьему мнению и чьим языковым и редакторским навыкам я доверяю);
— для тех, кому это видится ценным, я также готов провести небольшую онлайн-консультацию по языковым вопросам [по зуму, сидя в одной из своих гавайских рубашек].
Если написанное выше — о вас и вы готовы с нами пообщаться, заполните, пожалуйста, эту микроанкету. Спасибо!
👍10❤9🔥1
Рубрика «Занимательно о бесполезном» [или «Бесполезно о занимательном», тут уж кому как]: оборот long story short выглядит как иллюстрация исполнения процедуры, которую описывает исходная глагольная группа to cut a long story short, применительно к этой самой глагольной группе. Воплощённая автоперформативность — ну, была бы, если бы язык так работал и метаязыковая интерпретация выражения влекла за собой трансформацию самого выражения 😌
В русском почти то же: короче говоря, ... → короче, ...
В русском почти то же: короче говоря, ... → короче, ...
🔥27❤9👍8
«Хаз барагаз», или Тайная свобода мистификации приёма у раннего Пелевина
С двенадцатилетнего возраста, когда я впервые прочёл «Чапаева и Пустоту», — а случилось это в год выхода романа, — меня занимало, как соотносится с действительностью упомянутая [миражным] протагонистом книги идиома «хаз барагаз», и не миражна ли она сама, и было ли нечто подобное в румынских языке и истории соответственно. Долгие годы мои попытки разобраться в вопросе досконально мало что давали. Но наконец удалось.
Вот тот фрагмент беседы между Петром Пустотой и Котовским, для контекста:
— Год, кажется, назад, в Петербурге, был преинтересный случай. Знаете, приезжали какие-то социал-демократы из Англии — конечно, их ужаснуло то, что они увидели, — и у нас была с ними встреча на Бассейной. По линии Союза поэтов. Там был Александр Блок, который весь вечер рассказывал им про эту самую тайную свободу, которую мы все, как он выразился, поём вослед Пушкину. Я тогда видел его в последний раз, он был весь в чёрном и невыразимо мрачен. Потом он ушёл, и англичане, которые, конечно, ничего не поняли, стали допытываться, что же это такое — secret freedom. И никто толком не мог объяснить, пока какой-то румын, который почему-то был с англичанами, не сказал, что понимает, о чём речь.
— Вот как, — сказал Котовский и посмотрел на часы.
— Не волнуйтесь, уже недолго. Он сказал, что в румынском языке есть похожая идиома — «хаз барагаз» или что-то в этом роде. Не помню точно, как звучит. Означают эти слова буквально «подземный смех». Дело в том, что в средние века на Румынию часто нападали всякие кочевники, и поэтому их крестьяне строили огромные землянки, целые подземные дома, куда сгоняли свой скот, как только на горизонте поднималось облако пыли. Сами они прятались там же, а поскольку эти землянки были прекрасно замаскированы, кочевники ничего не могли найти. Крестьяне, натурально, вели себя под землёй очень тихо, и только иногда, когда их уж совсем переполняла радость от того, что они так ловко всех обманули, они, зажимая рот рукой, тихо-тихо хохотали. Так вот, тайная свобода, сказал этот румын, — это когда ты сидишь между вонючих козлов и баранов и, тыча пальцем вверх, тихо-тихо хихикаешь. Знаете, Котовский, это было настолько точное описание ситуации, что я в тот же вечер перестал быть русским интеллигентом. Хохотать под землёй — это не для меня. Свобода не бывает тайной.
☑️ Идиома «хаз барагаз» (haz baragaz) не фиксируется ни в академических словарях румынского языка, ни в текстовых корпусах. Точнее, нет лексемы baragaz. Между тем слово haz ‘шутка, веселье, остроумие’ действительно румынское. Оно заставляет заподозрить, что зерно «румынскости» в выражении сокрыто и эти два слова Пелевин использовал не из одних лишь имитационно-просодических соображений.
☑️ Зато имеется сходная с ней реально существующая идиома — a face haz de necaz ‘делать шутку из беды, смеяться над несчастьем’, дословно «шутка из неприятности, горя». Самый близкий аналог в русском — «смех сквозь слёзы». Правда, он не передаёт фатализма, даже стоицизма, которые присущи румынскому обороту. И есть ли в нём коннотации «потаённости»? Да не то чтобы. Впрочем, он эквиритмичен и созвучен пелевинскому «хаз барагаз». В конце концов, Пётр Пустота делает оговорку: «…или что-то в этом роде. Не помню точно, как звучит». Ещё один довод в пользу того, что «хаз барагаз» если и авторская выдумка, то опирающаяся на подлинные языковые факты.
☑️ Однако же в румынском есть фразеологические конструкции, которые ни фонетически, ни грамматически не походят на «хаз барагаз», зато по смыслу чрезвычайно близки к тому, о чём рассуждает Пустота. А именно:
1. A râde pe sub mustață (досл. «смеяться под усами») — смеяться втихомолку, исподтишка.
2. A râde în pumni (досл. «усмехаться в кулак») — скрытно, злорадно смеяться или радоваться, когда тебя не видят; вариант — смеяться со сдерживаемым удовлетворением.
«Подземности» в буквальном значении ни в том, ни в другом обороте нет, но семантика скрытности, сдерживаемого торжества присутствует.
С двенадцатилетнего возраста, когда я впервые прочёл «Чапаева и Пустоту», — а случилось это в год выхода романа, — меня занимало, как соотносится с действительностью упомянутая [миражным] протагонистом книги идиома «хаз барагаз», и не миражна ли она сама, и было ли нечто подобное в румынских языке и истории соответственно. Долгие годы мои попытки разобраться в вопросе досконально мало что давали. Но наконец удалось.
Вот тот фрагмент беседы между Петром Пустотой и Котовским, для контекста:
— Год, кажется, назад, в Петербурге, был преинтересный случай. Знаете, приезжали какие-то социал-демократы из Англии — конечно, их ужаснуло то, что они увидели, — и у нас была с ними встреча на Бассейной. По линии Союза поэтов. Там был Александр Блок, который весь вечер рассказывал им про эту самую тайную свободу, которую мы все, как он выразился, поём вослед Пушкину. Я тогда видел его в последний раз, он был весь в чёрном и невыразимо мрачен. Потом он ушёл, и англичане, которые, конечно, ничего не поняли, стали допытываться, что же это такое — secret freedom. И никто толком не мог объяснить, пока какой-то румын, который почему-то был с англичанами, не сказал, что понимает, о чём речь.
— Вот как, — сказал Котовский и посмотрел на часы.
— Не волнуйтесь, уже недолго. Он сказал, что в румынском языке есть похожая идиома — «хаз барагаз» или что-то в этом роде. Не помню точно, как звучит. Означают эти слова буквально «подземный смех». Дело в том, что в средние века на Румынию часто нападали всякие кочевники, и поэтому их крестьяне строили огромные землянки, целые подземные дома, куда сгоняли свой скот, как только на горизонте поднималось облако пыли. Сами они прятались там же, а поскольку эти землянки были прекрасно замаскированы, кочевники ничего не могли найти. Крестьяне, натурально, вели себя под землёй очень тихо, и только иногда, когда их уж совсем переполняла радость от того, что они так ловко всех обманули, они, зажимая рот рукой, тихо-тихо хохотали. Так вот, тайная свобода, сказал этот румын, — это когда ты сидишь между вонючих козлов и баранов и, тыча пальцем вверх, тихо-тихо хихикаешь. Знаете, Котовский, это было настолько точное описание ситуации, что я в тот же вечер перестал быть русским интеллигентом. Хохотать под землёй — это не для меня. Свобода не бывает тайной.
☑️ Идиома «хаз барагаз» (haz baragaz) не фиксируется ни в академических словарях румынского языка, ни в текстовых корпусах. Точнее, нет лексемы baragaz. Между тем слово haz ‘шутка, веселье, остроумие’ действительно румынское. Оно заставляет заподозрить, что зерно «румынскости» в выражении сокрыто и эти два слова Пелевин использовал не из одних лишь имитационно-просодических соображений.
☑️ Зато имеется сходная с ней реально существующая идиома — a face haz de necaz ‘делать шутку из беды, смеяться над несчастьем’, дословно «шутка из неприятности, горя». Самый близкий аналог в русском — «смех сквозь слёзы». Правда, он не передаёт фатализма, даже стоицизма, которые присущи румынскому обороту. И есть ли в нём коннотации «потаённости»? Да не то чтобы. Впрочем, он эквиритмичен и созвучен пелевинскому «хаз барагаз». В конце концов, Пётр Пустота делает оговорку: «…или что-то в этом роде. Не помню точно, как звучит». Ещё один довод в пользу того, что «хаз барагаз» если и авторская выдумка, то опирающаяся на подлинные языковые факты.
☑️ Однако же в румынском есть фразеологические конструкции, которые ни фонетически, ни грамматически не походят на «хаз барагаз», зато по смыслу чрезвычайно близки к тому, о чём рассуждает Пустота. А именно:
1. A râde pe sub mustață (досл. «смеяться под усами») — смеяться втихомолку, исподтишка.
2. A râde în pumni (досл. «усмехаться в кулак») — скрытно, злорадно смеяться или радоваться, когда тебя не видят; вариант — смеяться со сдерживаемым удовлетворением.
«Подземности» в буквальном значении ни в том, ни в другом обороте нет, но семантика скрытности, сдерживаемого торжества присутствует.
🔥24❤10👍10
☑️ Другой, экстралингвистический вопрос: а действительно ли румыны скрывались от набегов кочевников тем способом, что описан у Пелевина? Здесь поразительным образом обнаруживается та же пропорция исторической правды и вымысла, точнее, сдвига реальности, что и в случае с «хаз барагаз».
На территории Румынии был распространён тип жилища под названием «бурдей» (bordei) — частично или почти полностью заглублённая «хата-землянка» или полуземлянка. Чтобы построить такую, рыли яму глубиной 0,8–1,5 метра, ставили сверху лёгкий плетёный или бревенчатый короб и покрывали его соломой или дёрном. Крыша такого строения могла находиться практически вровень с землёй, отчего издали оно было практически неразличимо.
О таких хижинах сохранилось множество исторических свидетельств. Австрийский консул Игнац Штефан Райцевич в 1788 году, путешествуя по Нижней Валахии, писал: «Деревни в полях, как правило, очень плохи и являют собой картину запустения и нищеты. Дома, которые правильнее было бы назвать берлогами, построены под землёй и именуются бордеи. Издалека виден только дым из труб, а вблизи — лишь крыша, которая так невысоко от земли, что на ней растёт трава. Жители бегут с больших дорог и ищут долины или уединённые места для устройства своих деревень, чтобы не попадаться на глаза проезжающим и избежать грабежей и посягательств».
Притом бурдей мог служить постоянным жильём и включать в себя загоны для скота. Так что доля правды в картине, нарисованной персонажем Пелевина, есть: бурдеи действительно были неприметны, и при удачном стечении обстоятельств орда кочевников могла проскакать мимо, если не знала о местоположении деревни. Но о «целых подземных домах», куда можно было бы спрятаться вместе с живностью, говорить не приходится. Да и возводить такие полуземлянки на Дунайской равнине и окрест начали гораздо раньше, чем в Средневековье; ещё Страбон упоминает о подобных постройках.
Историки-медиевисты описывают бурдей как обычное жилище: легко возводимое, тёплое, малозаметное, — но не как особым образом спроектированное убежище. Многоярусных землянок-амбаров, куда сгоняли бы стада в случае тревоги, в тех краях не рыли.
☑️ По преимуществу румынские крестьяне скрывались от угроз иначе: от татар, османов и других незваных гостей они «уходили в кодры» (густые леса, часто дубовые) или в горы, реже — прятались за стенам укреплённых монастырей. Отсюда, предположительно, и пословица Codru-i frate cu românul — «Лес румыну брат».
☑️ Самое забавное, что о «хаз барагаз» Пётр Пустота рассказывает не кому-нибудь, а Котовскому, который вообще-то родился на территории нынешней Молдовы, тогда — Бессарабской губернии. Достоверно известно, что румынским Григорий Иванович владел. В полицейском циркуляре на него читаем: «Прекрасно говорит по-русски, румынски и еврейски, а равно может изъясняться на немецком и чуть ли не на французском языках». Так что или Пустота не знает о происхождении и языковых навыках Котовского (а вот Пелевин знал наверняка), или подтрунивает над ним, или нам дан очередной намёк на призрачность, многовариантность, ненадёжность реальности.
— Стойте, а Котовский? — спросил я в волнении. — Он что, тоже исчез?
— Поскольку его никогда не существовало, — сказал Чапаев, — на этот вопрос довольно сложно ответить. Но если тебя по-человечески волнует его судьба, то не тревожься. Уверяю тебя, что Котовский, точно так же, как ты и я, в силах создать свою собственную вселенную.
— А мы в ней будем присутствовать?
Чапаев задумался.
— Интересный вопрос, — сказал он. — Мне бы такой никогда не пришёл в голову. Возможно, что и будем, но в каком качестве — не берусь судить. Откуда мне знать, какой мир создаст Котовский в своём Париже. Или, правильнее сказать, какой Париж создаст Котовский в своём мире.
Так что, возможно, тот Котовский, что действует в романе, вовсе даже и не родился в Бессарабии. [Ну и, как мы знаем, вообще не существовал.]
На территории Румынии был распространён тип жилища под названием «бурдей» (bordei) — частично или почти полностью заглублённая «хата-землянка» или полуземлянка. Чтобы построить такую, рыли яму глубиной 0,8–1,5 метра, ставили сверху лёгкий плетёный или бревенчатый короб и покрывали его соломой или дёрном. Крыша такого строения могла находиться практически вровень с землёй, отчего издали оно было практически неразличимо.
О таких хижинах сохранилось множество исторических свидетельств. Австрийский консул Игнац Штефан Райцевич в 1788 году, путешествуя по Нижней Валахии, писал: «Деревни в полях, как правило, очень плохи и являют собой картину запустения и нищеты. Дома, которые правильнее было бы назвать берлогами, построены под землёй и именуются бордеи. Издалека виден только дым из труб, а вблизи — лишь крыша, которая так невысоко от земли, что на ней растёт трава. Жители бегут с больших дорог и ищут долины или уединённые места для устройства своих деревень, чтобы не попадаться на глаза проезжающим и избежать грабежей и посягательств».
Притом бурдей мог служить постоянным жильём и включать в себя загоны для скота. Так что доля правды в картине, нарисованной персонажем Пелевина, есть: бурдеи действительно были неприметны, и при удачном стечении обстоятельств орда кочевников могла проскакать мимо, если не знала о местоположении деревни. Но о «целых подземных домах», куда можно было бы спрятаться вместе с живностью, говорить не приходится. Да и возводить такие полуземлянки на Дунайской равнине и окрест начали гораздо раньше, чем в Средневековье; ещё Страбон упоминает о подобных постройках.
Историки-медиевисты описывают бурдей как обычное жилище: легко возводимое, тёплое, малозаметное, — но не как особым образом спроектированное убежище. Многоярусных землянок-амбаров, куда сгоняли бы стада в случае тревоги, в тех краях не рыли.
☑️ По преимуществу румынские крестьяне скрывались от угроз иначе: от татар, османов и других незваных гостей они «уходили в кодры» (густые леса, часто дубовые) или в горы, реже — прятались за стенам укреплённых монастырей. Отсюда, предположительно, и пословица Codru-i frate cu românul — «Лес румыну брат».
☑️ Самое забавное, что о «хаз барагаз» Пётр Пустота рассказывает не кому-нибудь, а Котовскому, который вообще-то родился на территории нынешней Молдовы, тогда — Бессарабской губернии. Достоверно известно, что румынским Григорий Иванович владел. В полицейском циркуляре на него читаем: «Прекрасно говорит по-русски, румынски и еврейски, а равно может изъясняться на немецком и чуть ли не на французском языках». Так что или Пустота не знает о происхождении и языковых навыках Котовского (а вот Пелевин знал наверняка), или подтрунивает над ним, или нам дан очередной намёк на призрачность, многовариантность, ненадёжность реальности.
— Стойте, а Котовский? — спросил я в волнении. — Он что, тоже исчез?
— Поскольку его никогда не существовало, — сказал Чапаев, — на этот вопрос довольно сложно ответить. Но если тебя по-человечески волнует его судьба, то не тревожься. Уверяю тебя, что Котовский, точно так же, как ты и я, в силах создать свою собственную вселенную.
— А мы в ней будем присутствовать?
Чапаев задумался.
— Интересный вопрос, — сказал он. — Мне бы такой никогда не пришёл в голову. Возможно, что и будем, но в каком качестве — не берусь судить. Откуда мне знать, какой мир создаст Котовский в своём Париже. Или, правильнее сказать, какой Париж создаст Котовский в своём мире.
Так что, возможно, тот Котовский, что действует в романе, вовсе даже и не родился в Бессарабии. [Ну и, как мы знаем, вообще не существовал.]
🔥27❤19👍7
Самая радикальная усечённая конструкция русского языка
Заголовок и сам радикален. Но модель, по которой формируются предложения вроде нижеприведённых, действительно предполагает бескомпромиссную степень неполноты.
Раньше Федюня был уверен, что порвёт стриминги. И был счастлив в своём неведении. А потом наработал достаточный скилл, чтобы понять, сколько ему ещё нужно вбахать в оборудование, продвижение и тэ пэ. Это его, мяяягко говоря, опечалило. Хотя так-то всяко лучше, чем.
Но внимания ко мне со стороны работодателей было в избытке, хотя я ни капли не старался для того, чтобы.
Что это такое?
➖ Это не эллипсис. Хотя похож. Потому что эллипсис предполагает, во-первых, явную восстанавливаемость опущенных единиц по контексту, во-вторых, синтаксическую соотнесённость с конкретными элементами предложения (предикатива, именной группы и т. д.). Например:
Он придёт сегодня, а я завтра → Он придёт сегодня, а я [приду] завтра
Вчера они весь день пытались починить мопед, и мне хоть бы полслова, а ведь я-то знаю как → Вчера они весь день пытались починить мопед, и мне хоть бы полслова, а ведь я-то знаю как [починить мопед]
В наших кейсах — ничего подобного. «…Хотя я ни капли не старался для того, чтобы...» — что? «…чтобы привлечь внимание работодателей», «…чтобы оно было», «…чтобы создать условия, в которых работодатели будут проявлять ко мне внимание»? Общий смысл считывается, но даже предикативное ядро твёрдо не реконструируется.
➖ Это не апозиопезис. Потому что апозиопезис — это сознательный обрыв высказывания, с целью артикулировать недосказанность, подчеркнуть интенцию к умолчанию. В приведённых примерах элемент умолчания есть, но нет обрыва. Фраза изначально построена так, чтобы придаточное состояло из одного союзного слова. Апозиопезис — это, скажем:
— Тут думаешь, что мне легко без него? Что я не рвал на себе волосы, когда его уволили? Да я отдал бы всё, чтобы... — Никифор закусил губу.
Она посмотрела на меня так, что... Я отвернулся.
Здесь высказывание намеренно усечено и предполагает продолжение, которое отсутствует из-за того, что говорящий/пишущий по своей или не по своей воле прервал речь.
➕ Главное в конструкции — (полу)открытая синтаксическая валентность. Союз конституирует зависимую конструкцию, но им же единственным та и ограничивается: само её ядро эллиптируется. Смысл — да, достраивается из контекста и пресуппозиций, с расчётом на догадку адресата сообщения. У него формируется приблизительное представление об инварианте придаточного, однако возможные варианты образуют облако с нечёткими границами, и привести их к финитной структуре невозможно.
➕ По функции такие сжатые до одного союзного слова клаузы — диффузно-дейктические. Дейктические — потому, что они, как индекс, указывают на что-то в пределах предложения или синтагмы. Диффузные — потому, что они отсылают не к конкретной единице, а к более широкому лексико-грамматическому контексту. Вернее, так: они могут иметь соотносительные связи с конкретными единицами в синтагме, но менее явные и сильные, чем в случае эллипсиса.
Раньше Федюня был уверен, что порвёт стриминги. И был счастлив в своём неведении. А потом наработал достаточный скилл, чтобы понять, сколько ему ещё нужно вбахать в оборудование, продвижение и тэ пэ. Это его, мяяягко говоря, опечалило. Хотя так-то всяко лучше, чем.
Очевидно, что «чем» апеллирует к описанию ситуации, которая имела место до того, как «Федюня… наработал достаточный скилл». У «чем» нащупываются зыбкие реляционные отношения с «был счастлив в своём неведении» и «был уверен». Но на них «чем» не замкнуто. Оно соотносится также и с предшествующим сверхфразовым единством (знаю, знаю, олдскульный термин) в целом.
➕ Как это назвать? Я бы назвал синтаксической гиперкомпрессией через усечение клаузы до союзного слова. Возможно, явление описано до меня, однако же я таких работ не нашёл. А приём очень мощный. Как именно он работает, давайте напишу в следующей заметке.
А вы сталкивались с такими конструкциями? Если да, набросайте примеров, пожалуйста.
Заголовок и сам радикален. Но модель, по которой формируются предложения вроде нижеприведённых, действительно предполагает бескомпромиссную степень неполноты.
Раньше Федюня был уверен, что порвёт стриминги. И был счастлив в своём неведении. А потом наработал достаточный скилл, чтобы понять, сколько ему ещё нужно вбахать в оборудование, продвижение и тэ пэ. Это его, мяяягко говоря, опечалило. Хотя так-то всяко лучше, чем.
Но внимания ко мне со стороны работодателей было в избытке, хотя я ни капли не старался для того, чтобы.
Что это такое?
➖ Это не эллипсис. Хотя похож. Потому что эллипсис предполагает, во-первых, явную восстанавливаемость опущенных единиц по контексту, во-вторых, синтаксическую соотнесённость с конкретными элементами предложения (предикатива, именной группы и т. д.). Например:
Он придёт сегодня, а я завтра → Он придёт сегодня, а я [приду] завтра
Вчера они весь день пытались починить мопед, и мне хоть бы полслова, а ведь я-то знаю как → Вчера они весь день пытались починить мопед, и мне хоть бы полслова, а ведь я-то знаю как [починить мопед]
В наших кейсах — ничего подобного. «…Хотя я ни капли не старался для того, чтобы...» — что? «…чтобы привлечь внимание работодателей», «…чтобы оно было», «…чтобы создать условия, в которых работодатели будут проявлять ко мне внимание»? Общий смысл считывается, но даже предикативное ядро твёрдо не реконструируется.
➖ Это не апозиопезис. Потому что апозиопезис — это сознательный обрыв высказывания, с целью артикулировать недосказанность, подчеркнуть интенцию к умолчанию. В приведённых примерах элемент умолчания есть, но нет обрыва. Фраза изначально построена так, чтобы придаточное состояло из одного союзного слова. Апозиопезис — это, скажем:
— Тут думаешь, что мне легко без него? Что я не рвал на себе волосы, когда его уволили? Да я отдал бы всё, чтобы... — Никифор закусил губу.
Она посмотрела на меня так, что... Я отвернулся.
Здесь высказывание намеренно усечено и предполагает продолжение, которое отсутствует из-за того, что говорящий/пишущий по своей или не по своей воле прервал речь.
➕ Главное в конструкции — (полу)открытая синтаксическая валентность. Союз конституирует зависимую конструкцию, но им же единственным та и ограничивается: само её ядро эллиптируется. Смысл — да, достраивается из контекста и пресуппозиций, с расчётом на догадку адресата сообщения. У него формируется приблизительное представление об инварианте придаточного, однако возможные варианты образуют облако с нечёткими границами, и привести их к финитной структуре невозможно.
➕ По функции такие сжатые до одного союзного слова клаузы — диффузно-дейктические. Дейктические — потому, что они, как индекс, указывают на что-то в пределах предложения или синтагмы. Диффузные — потому, что они отсылают не к конкретной единице, а к более широкому лексико-грамматическому контексту. Вернее, так: они могут иметь соотносительные связи с конкретными единицами в синтагме, но менее явные и сильные, чем в случае эллипсиса.
Раньше Федюня был уверен, что порвёт стриминги. И был счастлив в своём неведении. А потом наработал достаточный скилл, чтобы понять, сколько ему ещё нужно вбахать в оборудование, продвижение и тэ пэ. Это его, мяяягко говоря, опечалило. Хотя так-то всяко лучше, чем.
Очевидно, что «чем» апеллирует к описанию ситуации, которая имела место до того, как «Федюня… наработал достаточный скилл». У «чем» нащупываются зыбкие реляционные отношения с «был счастлив в своём неведении» и «был уверен». Но на них «чем» не замкнуто. Оно соотносится также и с предшествующим сверхфразовым единством (знаю, знаю, олдскульный термин) в целом.
➕ Как это назвать? Я бы назвал синтаксической гиперкомпрессией через усечение клаузы до союзного слова. Возможно, явление описано до меня, однако же я таких работ не нашёл. А приём очень мощный. Как именно он работает, давайте напишу в следующей заметке.
А вы сталкивались с такими конструкциями? Если да, набросайте примеров, пожалуйста.
🔥38❤23👍7
Хармс и морфология волшебной сказки
С ранних лет чувствовал, а теперь уверен и в состоянии объяснить: один из величайших художественных текстов XX века — «Северная сказка» Хармса:
Старик, не зная зачем, пошёл в лес. Потом вернулся и говорит:
— Старуха, а старуха!
Старуха так и повалилась. С тех пор все зайцы зимой белые.
Величайший, с какой стороны ни посмотри.
Формально текст, если судить по его финалу, представляет собой или маскируется под этиологическую сказку — ту, что объясняет происхождение явлений природы («Почему у зайца белая шуба зимой?» — буквально такие сказки существуют во многих культурах, от русской до марийской). Тем не менее основная часть текста организована по принципу сказки волшебной. И морфология сказки по Проппу вроде бы соблюдена: имеем зачин-экспозицию, отлучку героя из дома, [скрытую от нас] трансформацию, возвращение, кульминационное событие и финальную этиологическую формулу. Но все функции выхолощены или реконфигурированы, как писал Хармс в другой вещи, «неизвестным для меня способом»: у каждой отдельно взятой нет мотивации, а между ними, в свою очередь, нет каузальной связи.
Сообразно пропповской морфологии в волшебной сказке функции сопряжены жёсткой логикой, в то время как у Хармса сохранён синтаксис этой логики, но семантика или устранена, или, вынужден предположить читатель, действует по совершенно иным, ему неведомым законам. Ни одна связь между четырьмя предложениями текста не является в подлинном понимании причинно-следственной, притом что грамматически/синтагматически текст имитирует именно каузальную цепочку.
В первой же фразе: «Старик, не зная зачем, пошёл в лес», — Хармс эксплицитно, нарочито аннулирует мотивацию героя. Ясное дело, в сказках устойчиво реализуется формула «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что», вот только обычно такую задачу даёт отправитель, одно из семи основных действующих лиц по Проппу, фигура, чья функция — посредничество/отправка: он сообщает герою о беде или недостаче и отсылает его в путь. Получается, в «Северной сказке» старик — сам себе отправитель, причём отправитель, который даже себе не в состоянии сформулировать задачу. «Не зная зачем» — это, да, свёрнутое «Пойди туда, не знаю куда…», лишённое адресата: некому сказать, и услышать некому. Отправитель и герой совпали в одном лице, а «трудная задача» редуцировалась до чистой неопределённости (и здесь брезжит хармсовская «цисфинитная логика бесконечного небытия»). Эта задача даже не «трудная» — её нет. Социальное же измерение сказки фактически ликвидировано в пользу абсолютно тёмного индивидуального.
(Продолжение в комментариях.)
С ранних лет чувствовал, а теперь уверен и в состоянии объяснить: один из величайших художественных текстов XX века — «Северная сказка» Хармса:
Старик, не зная зачем, пошёл в лес. Потом вернулся и говорит:
— Старуха, а старуха!
Старуха так и повалилась. С тех пор все зайцы зимой белые.
Величайший, с какой стороны ни посмотри.
Формально текст, если судить по его финалу, представляет собой или маскируется под этиологическую сказку — ту, что объясняет происхождение явлений природы («Почему у зайца белая шуба зимой?» — буквально такие сказки существуют во многих культурах, от русской до марийской). Тем не менее основная часть текста организована по принципу сказки волшебной. И морфология сказки по Проппу вроде бы соблюдена: имеем зачин-экспозицию, отлучку героя из дома, [скрытую от нас] трансформацию, возвращение, кульминационное событие и финальную этиологическую формулу. Но все функции выхолощены или реконфигурированы, как писал Хармс в другой вещи, «неизвестным для меня способом»: у каждой отдельно взятой нет мотивации, а между ними, в свою очередь, нет каузальной связи.
Сообразно пропповской морфологии в волшебной сказке функции сопряжены жёсткой логикой, в то время как у Хармса сохранён синтаксис этой логики, но семантика или устранена, или, вынужден предположить читатель, действует по совершенно иным, ему неведомым законам. Ни одна связь между четырьмя предложениями текста не является в подлинном понимании причинно-следственной, притом что грамматически/синтагматически текст имитирует именно каузальную цепочку.
В первой же фразе: «Старик, не зная зачем, пошёл в лес», — Хармс эксплицитно, нарочито аннулирует мотивацию героя. Ясное дело, в сказках устойчиво реализуется формула «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что», вот только обычно такую задачу даёт отправитель, одно из семи основных действующих лиц по Проппу, фигура, чья функция — посредничество/отправка: он сообщает герою о беде или недостаче и отсылает его в путь. Получается, в «Северной сказке» старик — сам себе отправитель, причём отправитель, который даже себе не в состоянии сформулировать задачу. «Не зная зачем» — это, да, свёрнутое «Пойди туда, не знаю куда…», лишённое адресата: некому сказать, и услышать некому. Отправитель и герой совпали в одном лице, а «трудная задача» редуцировалась до чистой неопределённости (и здесь брезжит хармсовская «цисфинитная логика бесконечного небытия»). Эта задача даже не «трудная» — её нет. Социальное же измерение сказки фактически ликвидировано в пользу абсолютно тёмного индивидуального.
(Продолжение в комментариях.)
❤37🔥35😱5
Как «согласен» стал «согл» и перестал быть собой
Наверняка вы встречали или даже сами употребляете (аз грешный, употребляю) языковую единицу «согл». Лексема эта, как легко догадаться, образована усечением от «согласен»/«согласна», используемых как реакция-подтверждение. Бытует также вариант «соглы» — о нём чуть позже.
На первый взгляд перед нами тривиальная графическая аббревиация — того же характера, что «пжлст» (от «пожалуйста») и «вью» (от «интервью»). Но механика деривации у «согл» устроена иначе — интереснее: при усечении произошла категориальная перекодировка, и перед нами совсем другая единица языка.
Исходная форма «согласен» — краткое прилагательное, принадлежащее к закрытому классу предикативных форм — наряду с «рад», «должен», «намерен», «склонен» и др. Такие формы утратили связь с производящим полным прилагательным, употребляются только предикативно и тяготеют к модальной и/или перформативной семантике; сказать «Я согласен» — значит совершить действие, а именно выразить согласие или, реже, дать санкцию, т. е., как нынче ещё говорят, аппрувнуть или окнуть. В то же время «согласен» — как и «согласны», «согласна», «согласно» — сохраняет грамматические свойства краткого прилагательного: согласование с подлежащим по роду и числу, собственные модели управления («согласен с» + Тв. п., «согласен на» + Вин. п., «согласен» + инфинитив), способность встраиваться в предложения с подлежащим и глагольной связкой («Я согласен», «Она была согласна»).
У «согл» ничего подобного нет. В случае с ним апокопа носит не чисто графический характер: говорящий, произнося или набирая «согл», вероятнее всего, не реконструирует в уме полную форму. «Согл» вполне самостоятельная речевая единица. Решающий диагностический аргумент в нашем случае — утрата согласования по роду: женщина также напишет «согл», а не *«согла». Помимо рода исчезли и синтаксические валентности: «согласен с аргументом» абсолютно нормально, «согл с аргументом» — о-очень редко (хотя мне встречалось), возможно, какое-то время спустя такое употребление станет обиходным. Наконец, пропала и синтаксическая встраиваемость: «Я согл» возможно разве что в порядке языковой игры, с акцентом на зазоре между разнородными речевыми регистрами, тогда как типовое, узуальное употребление «согл» — изолированная реплика-реакция, не допускающая ни подлежащего, ни использования глагольной связки, ни предложного управления.
А что случилось? А случилось следующее. При деривации произошёл переход из класса предикативных прилагательных в класс предикативных коммуникативов — неизменяемых дискурсивных единиц. Функционально ближе всего к «согл» — «ок», «ладно», из совсем современного — «бет», т. е. неизменямые единицы без рода, числа и синтаксических валентностей, фигурирующие в речи сугубо как реактивные реплики с предикативной функцией. Впрочем, надо отметить, что, пусть «согл» на грамматическом уровне уже отъединён от исходной парадигмы прилагательного, он не вполне лексикализировался и пока воспринимается частью говорящих как сокращение, а не самостоятельное слово.
Теперь про форму «соглы». С ней ещё хитрее. Она являет собой вовсе не прямое усечение от «согл[асн]ы» — в таком случае мы ожидали бы скорее *согсны. «Соглы» — производная второго порядка: согласен/согласна/согласны → согл → соглы. Может показаться, что это форма множественного числа, с окончанием -ы. Ан нет. Псевдофлексия выполняет лишь экспрессивно-усилительную функцию, вдобавок перекликаясь с «лады!» (предикативом того же типа); кроме того, хотя саму единицу «согл» трудно назвать формальной или нейтральной со стилистической точки зрения, но в определённых контекстах она уже считывается как таковая: по своему опыту знаю, что в некоторых профессиональных чатах это обыденная реплика. Как следствие, для большей разговорности, раскрепощённости требуется что-то звучащее ещё более вольготно.
Узнали, соглы?
Наверняка вы встречали или даже сами употребляете (аз грешный, употребляю) языковую единицу «согл». Лексема эта, как легко догадаться, образована усечением от «согласен»/«согласна», используемых как реакция-подтверждение. Бытует также вариант «соглы» — о нём чуть позже.
На первый взгляд перед нами тривиальная графическая аббревиация — того же характера, что «пжлст» (от «пожалуйста») и «вью» (от «интервью»). Но механика деривации у «согл» устроена иначе — интереснее: при усечении произошла категориальная перекодировка, и перед нами совсем другая единица языка.
Исходная форма «согласен» — краткое прилагательное, принадлежащее к закрытому классу предикативных форм — наряду с «рад», «должен», «намерен», «склонен» и др. Такие формы утратили связь с производящим полным прилагательным, употребляются только предикативно и тяготеют к модальной и/или перформативной семантике; сказать «Я согласен» — значит совершить действие, а именно выразить согласие или, реже, дать санкцию, т. е., как нынче ещё говорят, аппрувнуть или окнуть. В то же время «согласен» — как и «согласны», «согласна», «согласно» — сохраняет грамматические свойства краткого прилагательного: согласование с подлежащим по роду и числу, собственные модели управления («согласен с» + Тв. п., «согласен на» + Вин. п., «согласен» + инфинитив), способность встраиваться в предложения с подлежащим и глагольной связкой («Я согласен», «Она была согласна»).
У «согл» ничего подобного нет. В случае с ним апокопа носит не чисто графический характер: говорящий, произнося или набирая «согл», вероятнее всего, не реконструирует в уме полную форму. «Согл» вполне самостоятельная речевая единица. Решающий диагностический аргумент в нашем случае — утрата согласования по роду: женщина также напишет «согл», а не *«согла». Помимо рода исчезли и синтаксические валентности: «согласен с аргументом» абсолютно нормально, «согл с аргументом» — о-очень редко (хотя мне встречалось), возможно, какое-то время спустя такое употребление станет обиходным. Наконец, пропала и синтаксическая встраиваемость: «Я согл» возможно разве что в порядке языковой игры, с акцентом на зазоре между разнородными речевыми регистрами, тогда как типовое, узуальное употребление «согл» — изолированная реплика-реакция, не допускающая ни подлежащего, ни использования глагольной связки, ни предложного управления.
А что случилось? А случилось следующее. При деривации произошёл переход из класса предикативных прилагательных в класс предикативных коммуникативов — неизменяемых дискурсивных единиц. Функционально ближе всего к «согл» — «ок», «ладно», из совсем современного — «бет», т. е. неизменямые единицы без рода, числа и синтаксических валентностей, фигурирующие в речи сугубо как реактивные реплики с предикативной функцией. Впрочем, надо отметить, что, пусть «согл» на грамматическом уровне уже отъединён от исходной парадигмы прилагательного, он не вполне лексикализировался и пока воспринимается частью говорящих как сокращение, а не самостоятельное слово.
Теперь про форму «соглы». С ней ещё хитрее. Она являет собой вовсе не прямое усечение от «согл[асн]ы» — в таком случае мы ожидали бы скорее *согсны. «Соглы» — производная второго порядка: согласен/согласна/согласны → согл → соглы. Может показаться, что это форма множественного числа, с окончанием -ы. Ан нет. Псевдофлексия выполняет лишь экспрессивно-усилительную функцию, вдобавок перекликаясь с «лады!» (предикативом того же типа); кроме того, хотя саму единицу «согл» трудно назвать формальной или нейтральной со стилистической точки зрения, но в определённых контекстах она уже считывается как таковая: по своему опыту знаю, что в некоторых профессиональных чатах это обыденная реплика. Как следствие, для большей разговорности, раскрепощённости требуется что-то звучащее ещё более вольготно.
Узнали, соглы?
❤32🔥16👍5😱2
Слом авункулата в русском матерном
Вы наверняка знаете, а если не знали, то сейчас узнаете присказку:
Казалось бы, перед нами рядовая, пусть и обсценная, формула-отсылка, типичная для русского фольклора; часто, но не обязательно подобные были предназначены для изгнания нечисти. Однако при ближайшем рассмотрении за ней угадывается сжатая модель конфликта родственных отношений, для анализа которого требуется аппарат социальной антропологии наравне с лингвистическим. Давайте-ка разберёмся.
«Дядя» — главная фигура формулы. В русской терминологии родства «дядя» — термин структурно амбивалентный: это и дядя по отцу, и дядя по матери, и, в расширительной трактовке, вообще любой взрослый мужчина. Впрочем, именно эта неразличённость усиливает драматургию конструкции: фольклор словно бы фиксирует фигуру мужчины, чья родственная позиция не уточнена, а значит, потенциально оспариваема.
«Шёл бы» — дисмиссив, в синтаксическом же смысле глагольная единица с оптативной, желательной модальностью, где очевиден контраст между уровнем выражения и уровнем интенции. Формально дядю не выгоняют — ему столь же мягко, сколько и настойчиво предлагают удалиться. Хотя мягкость эта травестийная, сопряжённая с инвективой. Причём, заметим, с дядей не разрывают отношения — ему лишь указывают (sic!) более подходящую ему позицию в структуре родства. Или: «Тебе здесь не место, ты принадлежишь другому месту, с другими валентностями отношений».
«Нахуй глядя» — ха, тут-то начинается самое затейливое.
В классическом авункулате — поклон нашим классикам Радклифф-Брауну (справедливости ради, само явление было известно науке и до него), Леви-Строссу и присным — существует фундаментальное напряжение: дядя по матери обладает авторитетом для детей сестры, тогда как отец — зачастую фигура аффективная, фактически же второстепенная.
Фаллическое в нашей формуле не диффамация в чистом виде: в первую очередь в ней закодирован индексальный знак патрилинейности. Фаллос ⇔ отцовская линия ⇔ линия биологического воспроизводства, каковая в матрилинейных системах именно что видна (см. «…глядя»), вместе с тем не конвертируется в права и власть.
Как следствие, нашу паремию «Шёл бы, дядя, нахуй глядя» уместно трактовать следующим образом: дяде по линии матери предлагается удалиться в сторону патрилинии, иначе говоря, в зону, где он не имеет структурной власти.
Причём взгляд его направлен ('хорошо бы, чтобы был направлен' — помним, здесь грамматически у нас оптативная модальность) на фаллос как маркер отцовской линии, вот только взгляд это бессильный. Дяде предлагается глядеть, но не распоряжаться. Стало быть, присказка фиксирует фрустрацию авункула: дядю отсылают — причём, вот ирония, кроют матом, «по матери» — туда, где его авторитет не работает. Его удел отныне — интерпассивность. Вне власти — и вне наслаждения.
Если же допустить, что «дядя» в нашем случае — патрилатеральный, т. е. брат отца, тогда «нахуй глядя» приобретает ещё более язвительный смысл: дядю отсылают к фаллосу его собственной линии, но в роли зрителя, реципиента, а не актора. Он принадлежит той же патрилинии, что и отец, не будучи отцом. И фаллос его структурно нерелевантен данному домохозяйству. Он запасной патрилинеал, и ему предлагают пойти полюбоваться на тот орган, который, в отличие от его собственного, произвёл здесь наследников.
Так или иначе, в обоих прочтениях формула работает, с определёнными оговорками, одинаково: фаллическое выступает знаком линии наследования, не сексуальности, и дядю отправляют в зону его структурной нерелевантности. Это микроритуал удаления лишнего мужчины из ядра домохозяйства — не вовне, однако на периферию, — воплощённый перформативно («Да будет так»).
Смею полагать, Леви-Стросс мог бы поставить эту присказку в один ряд с тробрианскими шутками о муже сестры. Немудрено, ведь русский фольклор выражает целый пучок смыслов с предельной лапидарностью, что, впрочем, и служит одним из признаков отлаженной поколениями символической системы.
Вы наверняка знаете, а если не знали, то сейчас узнаете присказку:
Шёл бы, дядя, нахуй глядя.
Казалось бы, перед нами рядовая, пусть и обсценная, формула-отсылка, типичная для русского фольклора; часто, но не обязательно подобные были предназначены для изгнания нечисти. Однако при ближайшем рассмотрении за ней угадывается сжатая модель конфликта родственных отношений, для анализа которого требуется аппарат социальной антропологии наравне с лингвистическим. Давайте-ка разберёмся.
«Дядя» — главная фигура формулы. В русской терминологии родства «дядя» — термин структурно амбивалентный: это и дядя по отцу, и дядя по матери, и, в расширительной трактовке, вообще любой взрослый мужчина. Впрочем, именно эта неразличённость усиливает драматургию конструкции: фольклор словно бы фиксирует фигуру мужчины, чья родственная позиция не уточнена, а значит, потенциально оспариваема.
«Шёл бы» — дисмиссив, в синтаксическом же смысле глагольная единица с оптативной, желательной модальностью, где очевиден контраст между уровнем выражения и уровнем интенции. Формально дядю не выгоняют — ему столь же мягко, сколько и настойчиво предлагают удалиться. Хотя мягкость эта травестийная, сопряжённая с инвективой. Причём, заметим, с дядей не разрывают отношения — ему лишь указывают (sic!) более подходящую ему позицию в структуре родства. Или: «Тебе здесь не место, ты принадлежишь другому месту, с другими валентностями отношений».
«На
В классическом авункулате — поклон нашим классикам Радклифф-Брауну (справедливости ради, само явление было известно науке и до него), Леви-Строссу и присным — существует фундаментальное напряжение: дядя по матери обладает авторитетом для детей сестры, тогда как отец — зачастую фигура аффективная, фактически же второстепенная.
Фаллическое в нашей формуле не диффамация в чистом виде: в первую очередь в ней закодирован индексальный знак патрилинейности. Фаллос ⇔ отцовская линия ⇔ линия биологического воспроизводства, каковая в матрилинейных системах именно что видна (см. «…глядя»), вместе с тем не конвертируется в права и власть.
Как следствие, нашу паремию «Шёл бы, дядя, на
Причём взгляд его направлен ('хорошо бы, чтобы был направлен' — помним, здесь грамматически у нас оптативная модальность) на фаллос как маркер отцовской линии, вот только взгляд это бессильный. Дяде предлагается глядеть, но не распоряжаться. Стало быть, присказка фиксирует фрустрацию авункула: дядю отсылают — причём, вот ирония, кроют матом, «по матери» — туда, где его авторитет не работает. Его удел отныне — интерпассивность. Вне власти — и вне наслаждения.
Если же допустить, что «дядя» в нашем случае — патрилатеральный, т. е. брат отца, тогда «на
Так или иначе, в обоих прочтениях формула работает, с определёнными оговорками, одинаково: фаллическое выступает знаком линии наследования, не сексуальности, и дядю отправляют в зону его структурной нерелевантности. Это микроритуал удаления лишнего мужчины из ядра домохозяйства — не вовне, однако на периферию, — воплощённый перформативно («Да будет так»).
Смею полагать, Леви-Стросс мог бы поставить эту присказку в один ряд с тробрианскими шутками о муже сестры. Немудрено, ведь русский фольклор выражает целый пучок смыслов с предельной лапидарностью, что, впрочем, и служит одним из признаков отлаженной поколениями символической системы.
🔥35❤10👍7😱5👎2
Друзья, на всякий случай: предыдущий пост («Слом авункулата в русском матерном») — первоапрельский и прежде всего, по крайней мере по моему замыслу, самоироничный, с подтруниванием над моей тягой зарываться в акциденции и бизаррески. Ежели кого огорчил всплеск моего дебильного специфического чувства юмора, простите великодушно! Впервые за несколько лет решил пошутить на 1 апреля — возможно, отвык. Но надеюсь всё же, что повеселил вас.
Но самое страшное здесь другое:остальные мои посты не шутка .
Но самое страшное здесь другое:
🔥35❤17👍8😱1
Песня «В краю магнолий» (1980 г., музыка Александра Морозова, слова Юрия Марцинкевича) примечательна много чем. Но мне не давали покоя вот эти две строчки:
Сидят мальчишки на заборе
И на меня наводят грусть.
То ли, мнилось мне, с ними что-то не так, то ли, напротив, всё так, однако тогда нечто важное от меня ускользает. И что же? Разобрался.
Уже в первом приближении видно: перед нами силлепсис. Намеренный он или нет, другой вопрос. Но по замыслу ли автора слов, вопреки ли ему он работает.
Напомню:
Глагольные группы «сидят» и «наводят грусть» относятся к общему подлежащему «мальчишки» и грамматически выступают в качестве однородных членов предложения.
Теперь — как эти две предикативные единицы устроены и как взаимодействуют.
«Сидеть» — глагол непредельный (atelic), обозначающий по вендлеровской классификации стативность, а точнее даже, позиционный статив: ситуацию, не предполагающую ни внутреннего предела, ни изменения состояния, ни даже затраты энергии в строгом смысле, хотя, в отличие от «знать» или «весить», минимальное физическое усилие ради поддержания позы подразумевается; как следствие, здесь возможна и агентивная интерпретация, благо сидят в том числе и намеренно. Основная акциональная характеристика глагола здесь — активно-стативная: субъект контролирует позу, способен встать (controllable state). И в конструкции «сидят мальчишки» эти самые «мальчишки» — определённо агенс, они таки совершают действие сами.
А следующая единица куда занимательнее!
«Наводить грусть на к.-л.» — аналитический каузатив эмоционального состояния: Verb + Noun (эмоция) + Preposition («на») + Object/Accusative», где глагол выступает не в прямом лексическом значении, а как каузативный оператор (описывает то, что служит причиной). Грамматически это модель продуктивная, впрочем, с жёстко ограниченным набором способных входить в неё существительных: нельзя сказать *наводить радость/удивление: конструкция ограничена отрицательными или тяжёлыми эмоциями, причём преимущественно такими, которые мыслятся как диффузные, обволакивающие состояния, а не как точечные реакции. С точки зрения семантических валентностей здесь допустимы грусть, тоска, скука, страх, ужас, уныние, — те состояния, которые как бы «находят» на человека, накрывают его и переживаются длительно. Соответственно, исключены эмоции/состояния, концептуализируемые как внутренние вспышки: гнев, восторг, изумление и пр.
Но главное в предложении, конечно, как эти две единицы — «сидеть» и «наводить грусть на к.-л.» — сочетаются с подлежащим и между собой.
(Продолжение в следующем посте.)
Сидят мальчишки на заборе
И на меня наводят грусть.
То ли, мнилось мне, с ними что-то не так, то ли, напротив, всё так, однако тогда нечто важное от меня ускользает. И что же? Разобрался.
Уже в первом приближении видно: перед нами силлепсис. Намеренный он или нет, другой вопрос. Но по замыслу ли автора слов, вопреки ли ему он работает.
Напомню:
Силлепсис — грамматико-стилистическая фигура, в которой один и тот же элемент конструкции одновременно относится к двум или нескольким словам, но связь с ними оказывается не вполне однородной, грамматически и/или семантически.
Глагольные группы «сидят» и «наводят грусть» относятся к общему подлежащему «мальчишки» и грамматически выступают в качестве однородных членов предложения.
Теперь — как эти две предикативные единицы устроены и как взаимодействуют.
«Сидеть» — глагол непредельный (atelic), обозначающий по вендлеровской классификации стативность, а точнее даже, позиционный статив: ситуацию, не предполагающую ни внутреннего предела, ни изменения состояния, ни даже затраты энергии в строгом смысле, хотя, в отличие от «знать» или «весить», минимальное физическое усилие ради поддержания позы подразумевается; как следствие, здесь возможна и агентивная интерпретация, благо сидят в том числе и намеренно. Основная акциональная характеристика глагола здесь — активно-стативная: субъект контролирует позу, способен встать (controllable state). И в конструкции «сидят мальчишки» эти самые «мальчишки» — определённо агенс, они таки совершают действие сами.
А следующая единица куда занимательнее!
«Наводить грусть на к.-л.» — аналитический каузатив эмоционального состояния: Verb + Noun (эмоция) + Preposition («на») + Object/Accusative», где глагол выступает не в прямом лексическом значении, а как каузативный оператор (описывает то, что служит причиной). Грамматически это модель продуктивная, впрочем, с жёстко ограниченным набором способных входить в неё существительных: нельзя сказать *наводить радость/удивление: конструкция ограничена отрицательными или тяжёлыми эмоциями, причём преимущественно такими, которые мыслятся как диффузные, обволакивающие состояния, а не как точечные реакции. С точки зрения семантических валентностей здесь допустимы грусть, тоска, скука, страх, ужас, уныние, — те состояния, которые как бы «находят» на человека, накрывают его и переживаются длительно. Соответственно, исключены эмоции/состояния, концептуализируемые как внутренние вспышки: гнев, восторг, изумление и пр.
Но главное в предложении, конечно, как эти две единицы — «сидеть» и «наводить грусть на к.-л.» — сочетаются с подлежащим и между собой.
(Продолжение в следующем посте.)
🔥17❤7😱5
(Начало в предыдущем посте.)
Каноничный агенс предполагает интенциональность, контроль, волитивность. «Наводить» исходно — глагол с сильным, явно подразумеваемым агенсом (ср. с «наводить прицел» — целенаправленное действие). Но в конструкции «наводить грусть» агентивность ослаблена или скорее даже фиктивна: мальчишки не ставят себе целью вызвать грусть, они не контролируют процесс во внутреннем мире экспериенцера — того, кто претерпевает состояние, в нашем случае — лирического героя песни. Возникает зазор между формальной синтаксической ролью (полноценный агенс, «мальчишки», в позиции подлежащего при активном переходном глаголе) и семантической реальностью (это скорее непроизвольный каузатор, или, в терминологии Падучевой, Стимул). Соответственно, «на меня» — формально адресат направленного действия (цель наведения), а «грусть» — пациенс, она с точки зрения формальной структуры предложения будто бы подвергается воздействию — «наводят (что?) грусть». Но семантически «меня» — это именно экспериенцер, а «грусть» — испытываемое (≈ «Я испытываю грусть из-за мальчишек»). Конструкция совмещает эти две роли: грамматически «я» (в косвенной форме, «меня») — цель направленного действия, выраженная как приглагольное предложно-падежное дополнение с объектно-направительным значением, семантически же — субъект переживания.
Между прочим, само предложное управление с инверсией («Наводят на меня грусть» → «На меня наводят грусть») подчёркивает именно семантику мишени, что усиливает образ пассивного претерпевания из-за воздействия извне, в духе «Грусть наведена на меня, как прожектор или артиллеристское орудие».
Ещё «наводить» в ряду глаголов той же категории — «вселять», «внушать» и др. — выделяется тем, что сохраняет наиболее яркую пространственную метафоричность и наиболее сильно приписывает агенсу интенциональность, намеренность, что делает конструкцию «мальчишки сидят <...> наводят грусть» ещё выразительнее: она ставит бездеятельных мальчишек в позицию целенаправленных «наводчиков» эмоционального состояния.
Итак, синтаксис фразы, с её параллелизмом, словно «настаивает» на том, что мальчишки — полноценные деятели, целенаправленно наводящие грусть. Притом что вначале было упомянуто, что они «сидят», обозначено их бездеятельное длительное пребывание, стативная гомогенность без предела и кульминации. Мальчишки никуда не движутся, ничего не делают — они просто пребывают более или менее в одной позе, и именно эта абсолютная статичность делает их крайне неожиданными агенсами при активном каузативе «наводят». Ну а семантика и, ммм, здравый смысл говорят, что они… просто сидят. Возникает отчасти комический, а отчасти, я бы даже сказал, лирический эффект: «сидеть» благодаря синтаксическому параллелизму реактуализирует исходную семантику глагола «наводить», и грусть обретает в таком контексте новые оттенки.
А ведь есть и ещё один слой: имплицитные глаголу «сидеть» длительность, непрерывность, непредельность изящно рифмуются с диффузным, длящимся, пространным состоянием наведённой грусти. Получается почти что прибрежное, меланхолическое португальское fado.
В общем, чтовверху, то и внизу. Что на заборе, то и на душе.
Каноничный агенс предполагает интенциональность, контроль, волитивность. «Наводить» исходно — глагол с сильным, явно подразумеваемым агенсом (ср. с «наводить прицел» — целенаправленное действие). Но в конструкции «наводить грусть» агентивность ослаблена или скорее даже фиктивна: мальчишки не ставят себе целью вызвать грусть, они не контролируют процесс во внутреннем мире экспериенцера — того, кто претерпевает состояние, в нашем случае — лирического героя песни. Возникает зазор между формальной синтаксической ролью (полноценный агенс, «мальчишки», в позиции подлежащего при активном переходном глаголе) и семантической реальностью (это скорее непроизвольный каузатор, или, в терминологии Падучевой, Стимул). Соответственно, «на меня» — формально адресат направленного действия (цель наведения), а «грусть» — пациенс, она с точки зрения формальной структуры предложения будто бы подвергается воздействию — «наводят (что?) грусть». Но семантически «меня» — это именно экспериенцер, а «грусть» — испытываемое (≈ «Я испытываю грусть из-за мальчишек»). Конструкция совмещает эти две роли: грамматически «я» (в косвенной форме, «меня») — цель направленного действия, выраженная как приглагольное предложно-падежное дополнение с объектно-направительным значением, семантически же — субъект переживания.
Между прочим, само предложное управление с инверсией («Наводят на меня грусть» → «На меня наводят грусть») подчёркивает именно семантику мишени, что усиливает образ пассивного претерпевания из-за воздействия извне, в духе «Грусть наведена на меня, как прожектор или артиллеристское орудие».
Ещё «наводить» в ряду глаголов той же категории — «вселять», «внушать» и др. — выделяется тем, что сохраняет наиболее яркую пространственную метафоричность и наиболее сильно приписывает агенсу интенциональность, намеренность, что делает конструкцию «мальчишки сидят <...> наводят грусть» ещё выразительнее: она ставит бездеятельных мальчишек в позицию целенаправленных «наводчиков» эмоционального состояния.
Итак, синтаксис фразы, с её параллелизмом, словно «настаивает» на том, что мальчишки — полноценные деятели, целенаправленно наводящие грусть. Притом что вначале было упомянуто, что они «сидят», обозначено их бездеятельное длительное пребывание, стативная гомогенность без предела и кульминации. Мальчишки никуда не движутся, ничего не делают — они просто пребывают более или менее в одной позе, и именно эта абсолютная статичность делает их крайне неожиданными агенсами при активном каузативе «наводят». Ну а семантика и, ммм, здравый смысл говорят, что они… просто сидят. Возникает отчасти комический, а отчасти, я бы даже сказал, лирический эффект: «сидеть» благодаря синтаксическому параллелизму реактуализирует исходную семантику глагола «наводить», и грусть обретает в таком контексте новые оттенки.
А ведь есть и ещё один слой: имплицитные глаголу «сидеть» длительность, непрерывность, непредельность изящно рифмуются с диффузным, длящимся, пространным состоянием наведённой грусти. Получается почти что прибрежное, меланхолическое португальское fado.
В общем, что
❤10🔥10👍1
«Втрескаться в краша» — плеоназм или норм?
Была (возможно, и есть, и выступает до сих пор, и процветает) такая исполнительница Milana Star, которая выпустила в 2023 году трек со следующими словами:
Поначалу я заключил, что это плеоназм, с усилением семантики существительного за счёт избыточного языкового репертуара. Ну, казалось бы, «краш» уже объект влюблённости, тот, в кого уже влюбились, втрескались, так? Да, но не совсем.
«Краш» в узусе русскоязычной интернет-речи никак не нейтральная лексема. Она мало того что относится к определённому социолекту, коннотативна и не эквивалентна нейтрально-формальному «предмету чувств» или «объекту влюблённости», так ещё и служит маркером социального и эмоционального регистров. Произнося «мой краш», говорящий/говорящая не просто называет предмет своих чувств, но и помещает свой речевой акт в определённый фрейм: со встроенными публичностью, иронией, презумпцией «Я знаю, что это заочное, парасоциальное чувство, чуть-чуть смешное, как бы не всерьёз». Попутно лексема задаёт защитную дистанцию: чувство озвучивается, однако предполагает отстранённость, не-тотальность («У меня пять крашей на неделе!..»).
«Втрескаться» из совершенно другого разряда: лексически, стилистически, с точки зрения фреймирования ситуации. Разговорное, бытовое, эмоционально перегруженное, сниженное, также ироничное, однако с утратой той самой безопасной дистанции. Напротив, здесь происходит её, дистанции, срыв — внезапный, с потерей контроля, это ближе к ‘falling in love with smb.’, только ещё экспрессивнее. «Втрескаться» — глагол средневозвратного залога, предполагающий, что субъект оказывается в изменённом состоянии без прямого внешнего каузатора, с полным или частичным снятием агентности, вдобавок с возможным оттенком нежелательности такого состояния («Угораздило ж!»). Если «краш» ещё может быть предметом выбора, то «втрескаться» выбора не даёт совершенно.
И «втрескалась в краша» — это именно что сопровождающееся громким метаязыковым треском столкновение регистров: предикат ломает рамку, которую выставило существительное, и формирует новую перспективу. Получается практически двуголосое слово по Бахтину (и здесь язык говорит, полемизирует в том числе сам с собой): лексема влечёт за собой одни семантику и контекст, глагол вбивает другие. Кроме того, «краш» реляционен, зависим (нельзя быть «крашем» безотносительно говорящего; точно так же как «мать» — это всегда
Что показательно. В языковой среде, где ирония давным-давно стала дефолтным регистром разговора о чувствах, искренность нельзя просто продекларировать, пусть даже сильными экспрессивными средствами из активного словарного запаса носителя современного русского языка: условное «влюбилась безумно» прозвучит в треке 13-летней исполнительницы архаично и чужеродно, как потешный флэшбек в какой-то несуществующий 2003-й, когда та ещё не родилась. Искренности приходится прорываться изнутри иронического лексикона, не выходя за его пределы и оперируя его средствами. И «втрескаться в краша» удивительным образом оказывается чуть ли не единственно возможным грамматико-стилистическим решением этой задачи.
Была (возможно, и есть, и выступает до сих пор, и процветает) такая исполнительница Milana Star, которая выпустила в 2023 году трек со следующими словами:
А я крашу губы, глупо втрескалась в краша.
Залипла в его фото, как в ложке манная каша.
Поначалу я заключил, что это плеоназм, с усилением семантики существительного за счёт избыточного языкового репертуара. Ну, казалось бы, «краш» уже объект влюблённости, тот, в кого уже влюбились, втрескались, так? Да, но не совсем.
«Краш» в узусе русскоязычной интернет-речи никак не нейтральная лексема. Она мало того что относится к определённому социолекту, коннотативна и не эквивалентна нейтрально-формальному «предмету чувств» или «объекту влюблённости», так ещё и служит маркером социального и эмоционального регистров. Произнося «мой краш», говорящий/говорящая не просто называет предмет своих чувств, но и помещает свой речевой акт в определённый фрейм: со встроенными публичностью, иронией, презумпцией «Я знаю, что это заочное, парасоциальное чувство, чуть-чуть смешное, как бы не всерьёз». Попутно лексема задаёт защитную дистанцию: чувство озвучивается, однако предполагает отстранённость, не-тотальность («У меня пять крашей на неделе!..»).
«Втрескаться» из совершенно другого разряда: лексически, стилистически, с точки зрения фреймирования ситуации. Разговорное, бытовое, эмоционально перегруженное, сниженное, также ироничное, однако с утратой той самой безопасной дистанции. Напротив, здесь происходит её, дистанции, срыв — внезапный, с потерей контроля, это ближе к ‘falling in love with smb.’, только ещё экспрессивнее. «Втрескаться» — глагол средневозвратного залога, предполагающий, что субъект оказывается в изменённом состоянии без прямого внешнего каузатора, с полным или частичным снятием агентности, вдобавок с возможным оттенком нежелательности такого состояния («Угораздило ж!»). Если «краш» ещё может быть предметом выбора, то «втрескаться» выбора не даёт совершенно.
И «втрескалась в краша» — это именно что сопровождающееся громким метаязыковым треском столкновение регистров: предикат ломает рамку, которую выставило существительное, и формирует новую перспективу. Получается практически двуголосое слово по Бахтину (и здесь язык говорит, полемизирует в том числе сам с собой): лексема влечёт за собой одни семантику и контекст, глагол вбивает другие. Кроме того, «краш» реляционен, зависим (нельзя быть «крашем» безотносительно говорящего; точно так же как «мать» — это всегда
чья-то мать). «Быть крашем», «N. — мой краш» суть фиксация длящегося. «Втрескаться» — момент-событие. С точки зрения же семантики конструкция описывает переход от сейфспейса поддающихся контролю необязательных парасоциальных отношений к подлинно глубокому, овладевающему тобой личному чувству.Что показательно. В языковой среде, где ирония давным-давно стала дефолтным регистром разговора о чувствах, искренность нельзя просто продекларировать, пусть даже сильными экспрессивными средствами из активного словарного запаса носителя современного русского языка: условное «влюбилась безумно» прозвучит в треке 13-летней исполнительницы архаично и чужеродно, как потешный флэшбек в какой-то несуществующий 2003-й, когда та ещё не родилась. Искренности приходится прорываться изнутри иронического лексикона, не выходя за его пределы и оперируя его средствами. И «втрескаться в краша» удивительным образом оказывается чуть ли не единственно возможным грамматико-стилистическим решением этой задачи.
🔥38❤19👍11👎1
«Матушка-земля» как tradwife-ассамбляж
Как изумительно устроен и функционирует язык, лучше всего видно на примере плохих текстов, написанных на нём. Текст «Матушка-земля» Петра Андреева, ныне исполняемый певицей Татьяной Куртуковой, в моём понимании — ошеломляюще плохой текст. Давайте сразу расставлю точки над i: это моё оценочное суждение. И рассуждаю я именно о тексте, не о позиции и не об интенции автора и не о песне как о целостном произведении. А плох текст с точки зрения того, как организовано его внутреннее пространство, образная система, лексико-стилистический пласт, как тщится он имитировать фольклор, какие грамматические и синтаксические сбои в нём происходят. Это даже не что-то из репертуара советского фольклорного ансамбля — просто плохо сшитый, нарративно и синтаксически, вербальный сарафан, как если бы его выкраивал скверно оттюненный ИИ из отдельных клише и формул. И вместе с тем мне абсолютно понятно, почему песня популярна, почему она работает — про это будет чуть-чуть в конце поста.
Кто не слышал, вот:
• Песня сильна своим внутренним напряжением (между куплетами и припевом) и тем, как оно разрешается; я даже не беру здесь исполнительский этос и музыку — они, само собой, вносят свою лепту в суггестивность вещи. Возможно, контраст усиливается как раз тем, что, в противоположность припеву, куплетная часть сделана крайне небрежно, уплощённо, без понимания фольклорной образности, как спонтанный ассамбляж всего, что вспомнилось и попалось под руку.
• Первое, что бросается в глаза, — плотность диминутивов: «веночек», «цветок» (тоже уменьшительное по этимологии), «свисточек», «тропинка», «берёзка», «берёзонька», «занозонька», «годочек», «медок». В реальной русской лирической песне — в собственно народной, а не стилизованной, ср. с текстами из собраний Киреевского, Шейна, Соболевского — уменьшительно-ласкательные формы употребительны, однако не тотальны. Их концентрация регулируется ритуальной функцией, жанром (свадебная — хороводная — лирическая протяжная и др.) и композиционной позицией. Здесь же диминутивность функционирует как сплошнойинстаграммный фильтр, наложенный поверх синтагмы. Стилизацией автор текста пытается превзойти образец по самому заметному признаку, тем самым выдавая себя. Чужая интонация, воспроизведённая извне.
• В куплетах преобладают назывные конструкции: «полевых цветов веночек», «в утренней росе цветок» и пр. — серия именных групп без предикации. Единственный финитный глагол в куплетах — «утону». Это помещает весь куплетный материал в безвременной иллюстративный регистр (вместо действия — каталог статичных образов) и резко контрастирует с императивно-декларативной структурой припева. Куплеты — набор открыток типа «псковские дали» (привет Довлатову), припев — утверждение глубинной, личной и социальной, диспозиции. Номинация русскому фольклору не чужда, но не с таким удельным весом относительно общего объёма произведения. Скорее это рефлекс книжной, поэтической рецепции народных жанров — ср. с есенинским «Топи да болота. Синий плат небес…».
• Инфинитивные предложения — «Тишины послушать вволю», «Поболтать с берёзкой вдоволь» — с оттенком желательности/мечтательности по динамике мало чем отличаются от ранее упомянутых номинативных. Определённо, они создают эффект развоплощённости, виртуальности, желания с ослабленным субъектом. Всё та же галерея образов вроде бы вещественных, на деле же отъятых от породившей их среды и знаковой системы.
(Продолжение в комментариях к посту.)
Как изумительно устроен и функционирует язык, лучше всего видно на примере плохих текстов, написанных на нём. Текст «Матушка-земля» Петра Андреева, ныне исполняемый певицей Татьяной Куртуковой, в моём понимании — ошеломляюще плохой текст. Давайте сразу расставлю точки над i: это моё оценочное суждение. И рассуждаю я именно о тексте, не о позиции и не об интенции автора и не о песне как о целостном произведении. А плох текст с точки зрения того, как организовано его внутреннее пространство, образная система, лексико-стилистический пласт, как тщится он имитировать фольклор, какие грамматические и синтаксические сбои в нём происходят. Это даже не что-то из репертуара советского фольклорного ансамбля — просто плохо сшитый, нарративно и синтаксически, вербальный сарафан, как если бы его выкраивал скверно оттюненный ИИ из отдельных клише и формул. И вместе с тем мне абсолютно понятно, почему песня популярна, почему она работает — про это будет чуть-чуть в конце поста.
Кто не слышал, вот:
Полевых цветов веночек,
В утренней росе цветок,
Соловья запев-свисточек,
Сок берёзовый глоток.
Тишины послушать вволю,
По тропинке в лес густой,
Поболтать с берёзкой вдоволь
Про него и про любовь.
Припев:
Матушка-земля,
Белая берёзонька.
Для меня — Святая Русь,
Для других — занозонька.
Сколько мне ещё годочков
У кукушки поспрошать,
Про любовь свою девичью
На ромашке погадать?
Ключевой воды студёной,
В сотах свежего медку.
В чистом поле тёмной ночью,
В небе звёздном утону.
• Песня сильна своим внутренним напряжением (между куплетами и припевом) и тем, как оно разрешается; я даже не беру здесь исполнительский этос и музыку — они, само собой, вносят свою лепту в суггестивность вещи. Возможно, контраст усиливается как раз тем, что, в противоположность припеву, куплетная часть сделана крайне небрежно, уплощённо, без понимания фольклорной образности, как спонтанный ассамбляж всего, что вспомнилось и попалось под руку.
• Первое, что бросается в глаза, — плотность диминутивов: «веночек», «цветок» (тоже уменьшительное по этимологии), «свисточек», «тропинка», «берёзка», «берёзонька», «занозонька», «годочек», «медок». В реальной русской лирической песне — в собственно народной, а не стилизованной, ср. с текстами из собраний Киреевского, Шейна, Соболевского — уменьшительно-ласкательные формы употребительны, однако не тотальны. Их концентрация регулируется ритуальной функцией, жанром (свадебная — хороводная — лирическая протяжная и др.) и композиционной позицией. Здесь же диминутивность функционирует как сплошной
• В куплетах преобладают назывные конструкции: «полевых цветов веночек», «в утренней росе цветок» и пр. — серия именных групп без предикации. Единственный финитный глагол в куплетах — «утону». Это помещает весь куплетный материал в безвременной иллюстративный регистр (вместо действия — каталог статичных образов) и резко контрастирует с императивно-декларативной структурой припева. Куплеты — набор открыток типа «псковские дали» (привет Довлатову), припев — утверждение глубинной, личной и социальной, диспозиции. Номинация русскому фольклору не чужда, но не с таким удельным весом относительно общего объёма произведения. Скорее это рефлекс книжной, поэтической рецепции народных жанров — ср. с есенинским «Топи да болота. Синий плат небес…».
• Инфинитивные предложения — «Тишины послушать вволю», «Поболтать с берёзкой вдоволь» — с оттенком желательности/мечтательности по динамике мало чем отличаются от ранее упомянутых номинативных. Определённо, они создают эффект развоплощённости, виртуальности, желания с ослабленным субъектом. Всё та же галерея образов вроде бы вещественных, на деле же отъятых от породившей их среды и знаковой системы.
(Продолжение в комментариях к посту.)
❤41🔥31👍14👎4
«Матушка-земля» как tradwife-ассамбляж. Продолжение
Начало вот здесь — и в моих комментариях к тому посту. Напомню, яразразился филиппикой написал о том, какие семиотические и языковые сбои имеют место в тексте песни «Матушка-земля», ныне исполняемой певицей Татьяной Куртуковой. По просьбам дорогих (и взыскательных) подписчиков продолжаю.
• В первом приближении кажется, что звучит фольклорно-аутентично:
Но только в первом приближении. Здесь сбой носит прагматико-синтаксический характер. Традиционная формула гадания устроена как апеллятив с вокативом, с прямым вопросом к птице-медиатору: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить [осталось]?» Это перформатив, произносимый в момент кукования и образующий с ответными «ку-ку!» один диалог — счётную мантику. Автор текста строит конструкцию косвенно: «…у кукушки поспрошать». Предлог у + родительный падеж + глагол с делимитативной приставкой по- (ср. «поспрашивать у соседок») переводит ритуал в регистр бытового — и главное, регулируемого, контролируемого, что нонсенс, — сбора сведений: кукушка из медиатора между мирами превращается в информантку, у которой ничего не стоит «справиться» о «годочках», как в сельсовете. «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать?» — эта формулировка словно подразумевает, что в ходе гадания есть возможность выпросить у птицы желаемое число лет жизни. Наконец, инфинитив с модальностью отложенного намерения («поспрошать» — когда-нибудь, при случае) разрушает перформативность: гадание свершается здесь и сейчас, при первом куковании, впрок оно не планируется. Конечно, не исключено, что автор подразумевал другой модус общения с кукушкой — эсхатологический или поминальный, потому что птица эта в славянской традиции принадлежит двум мирам и при её посредничестве разговаривают с умершими, особенно с погибшим/пропавшим мужем или сыном. Отсюда плачевые формулы, зафиксированные, например, Е. В. Барсовым в «Причитаньях Северного края». Вида: «Ты кукушечка горемычная, ты слетай-ко на чужу сторону, ты спроси-ко добра молодца…» И в таком случае с огромнейшей натяжной была бы допустима следующая трактовка: «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать [куда сгинул мой суженый]?» — однако в таком случае вид глагола должен быть несовершенным, а кроме того, нам уже сообщили, что у лирической героини естькраш зазноба, и сообщили вовсе не в трагическом регистре. Так что отпадает.
• Безотносительно того, всё ли в порядке с кукушкой, следующая синтагма не монтируется с предыдущей никак:
Обе синтагмы — и только что процитированная, и предыдущая «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать?» — представляет собой инфинитивные предложения с дативным субъектом: «…мне поспрошать», «…[мне] погадать». Дательный субъекта при независимом инфинитиве здесь задаёт модальную рамку долженствования. Притом у первого инфинитива есть вопросительно-количественный детерминатив «сколько [годочков]», который и оформляет всё высказывание как косвенный вопрос-раздумье. Вторая инфинитивная клауза «погадать на ромашке» присоединена бессоюзно и параллельна первой, а значит, призвана делить с ней общий детерминатив и общую вопросительную рамку. А она их разделить не может, то-то и оно! Собственного же вопросительного якоря у второй инфинитивной клаузы нет. Выходит «[Сколько годочков] погадать про любовь на ромашке», то бишь явная бессмыслица. Оно и понятно: у кукушки спрашивают количество (хронологическая мантика, оператор-квантор). На ромашке гадают о чём-то (тематическая мантика, оператор-тема). Один wh-оператор «Сколько» не способен одновременно связывать «годочки» и «любовь», как разные онтологические типы аргумента. Синтаксически нормативно было бы нечто вроде:
Сколько мне ещё годочков
У кукушки поспрошать,
Долго ль про любовь девичью
На ромашке мне гадать?
(Окончание в комментариях.)
Начало вот здесь — и в моих комментариях к тому посту. Напомню, я
• В первом приближении кажется, что звучит фольклорно-аутентично:
Сколько мне ещё годочков
У кукушки поспрошать?
Но только в первом приближении. Здесь сбой носит прагматико-синтаксический характер. Традиционная формула гадания устроена как апеллятив с вокативом, с прямым вопросом к птице-медиатору: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить [осталось]?» Это перформатив, произносимый в момент кукования и образующий с ответными «ку-ку!» один диалог — счётную мантику. Автор текста строит конструкцию косвенно: «…у кукушки поспрошать». Предлог у + родительный падеж + глагол с делимитативной приставкой по- (ср. «поспрашивать у соседок») переводит ритуал в регистр бытового — и главное, регулируемого, контролируемого, что нонсенс, — сбора сведений: кукушка из медиатора между мирами превращается в информантку, у которой ничего не стоит «справиться» о «годочках», как в сельсовете. «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать?» — эта формулировка словно подразумевает, что в ходе гадания есть возможность выпросить у птицы желаемое число лет жизни. Наконец, инфинитив с модальностью отложенного намерения («поспрошать» — когда-нибудь, при случае) разрушает перформативность: гадание свершается здесь и сейчас, при первом куковании, впрок оно не планируется. Конечно, не исключено, что автор подразумевал другой модус общения с кукушкой — эсхатологический или поминальный, потому что птица эта в славянской традиции принадлежит двум мирам и при её посредничестве разговаривают с умершими, особенно с погибшим/пропавшим мужем или сыном. Отсюда плачевые формулы, зафиксированные, например, Е. В. Барсовым в «Причитаньях Северного края». Вида: «Ты кукушечка горемычная, ты слетай-ко на чужу сторону, ты спроси-ко добра молодца…» И в таком случае с огромнейшей натяжной была бы допустима следующая трактовка: «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать [куда сгинул мой суженый]?» — однако в таком случае вид глагола должен быть несовершенным, а кроме того, нам уже сообщили, что у лирической героини есть
• Безотносительно того, всё ли в порядке с кукушкой, следующая синтагма не монтируется с предыдущей никак:
…Про любовь свою девичью
На ромашке погадать?
Обе синтагмы — и только что процитированная, и предыдущая «Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать?» — представляет собой инфинитивные предложения с дативным субъектом: «…мне поспрошать», «…[мне] погадать». Дательный субъекта при независимом инфинитиве здесь задаёт модальную рамку долженствования. Притом у первого инфинитива есть вопросительно-количественный детерминатив «сколько [годочков]», который и оформляет всё высказывание как косвенный вопрос-раздумье. Вторая инфинитивная клауза «погадать на ромашке» присоединена бессоюзно и параллельна первой, а значит, призвана делить с ней общий детерминатив и общую вопросительную рамку. А она их разделить не может, то-то и оно! Собственного же вопросительного якоря у второй инфинитивной клаузы нет. Выходит «[Сколько годочков] погадать про любовь на ромашке», то бишь явная бессмыслица. Оно и понятно: у кукушки спрашивают количество (хронологическая мантика, оператор-квантор). На ромашке гадают о чём-то (тематическая мантика, оператор-тема). Один wh-оператор «Сколько» не способен одновременно связывать «годочки» и «любовь», как разные онтологические типы аргумента. Синтаксически нормативно было бы нечто вроде:
Сколько мне ещё годочков
У кукушки поспрошать,
Долго ль про любовь девичью
На ромашке мне гадать?
(Окончание в комментариях.)
🔥29❤10👍5
Когда-то давно попался мне заголовок:
Покоробило, хотя казалось бы — лёгкая стилистическая погрешность. Однако же что-то во фразе, виделось мне, не сходится, какой-то в ней сокрыт фундаментальный баг. Звучало бы естественнее «а жаль» или «а стоило бы» — другой вопрос. Но «не знаете <...> зря» — «типичное нэ то». Занёс тогда эту несообразность в свой бездонный гуглдок с черновиками, начал было размышлять над ней, что-то отвлекло — и вот года через три вспомнил. Да и разобрался.
Начнём с конца фразы. «Зря» — наречие оценочное. Точнее, давайте уж занудно и скрупулёзно, агентивно-ориентированное сентенциальное наречие отрицательной рациональной оценки. Оно занимает высокую функциональную позицию, сообразуясь с пропозицией целиком, а не модифицируя глагол, т. е. оценивает не собственно образ действия (как «быстро» или «тихо»), а сам факт его совершения. В одном ряду с ним — «глупо», «опрометчиво», «напрасно», «попусту», «тщетно». Внутри же ряда «зря» специализировано на ретроспективной негативной оценке самого действия/решения агенса, тогда как, допустим, «тщетно» акцентирует безрезультатность, а «попусту» — отсутствие пользы.
Смысл таков: «A совершил B. B было совершено без достаточных к тому оснований и/или вопреки тому, что разумнее было бы не совершать». Ну кстати, и этимология (зьрѧ, деепр. от «зреть» = «смотреть», первоначально — «праздно смотря») проступает в семантической пресуппозиции: субъект действовал, не оценив ситуации. Отсюда обязательное требование агентивности и контроля у глагола, к которому «зря» относится: чтобы оценивать решение, нужно, чтобы решение было.
«Зря», таким образом, наречие, оценивающее результат выбора. Оно требует агенса, что-то сделавшего или чего-то не сделавшего, и квалифицирует это решение как ошибочное: зря послушал, зря согласился, зря не прочёл. По Падучевой, нужен предикат контролируемый — из разряда действий и деятельностей.
«Знать» устроен иначе. Это — вдохнём поглубже — стативный непредельный предикат когнитивного состояния. По Вендлеру, чистый state («состояние»). Да, знание — состояние, не поступок. Оно, метафорически выражаясь, оседает в человеке. Оно не есть результат осознанного выбора (заметьте, «узнать» — это уже абсолютно другой глагол) .
Поэтому «зря <...> не знаете» семантически и интенционально распадается: наречие словно бы ищет в предложении волевой акт и не находит точки приложения. Тест с отрицанием подсвечивает сбой ещё резче: зря не прочитал безупречно (так как можно было выбрать прочесть), *зря не знал — нет (не-знание не есть отказ узнать).
Мне кажется (надеюсь, не мерещится), эта подмена меня так зацепила, потому что случайно оказалась лежащей на одной из глубоких разделительных линий русской семантики: между поступком и состоянием, между выбором и претерпеванием. Контроль над миром, знаете ли, категория грамматическая не меньше, чем этическая.
10 песен Travis, которые вы не знаете, а зря
Покоробило, хотя казалось бы — лёгкая стилистическая погрешность. Однако же что-то во фразе, виделось мне, не сходится, какой-то в ней сокрыт фундаментальный баг. Звучало бы естественнее «а жаль» или «а стоило бы» — другой вопрос. Но «не знаете <...> зря» — «типичное нэ то». Занёс тогда эту несообразность в свой бездонный гуглдок с черновиками, начал было размышлять над ней, что-то отвлекло — и вот года через три вспомнил. Да и разобрался.
Начнём с конца фразы. «Зря» — наречие оценочное. Точнее, давайте уж занудно и скрупулёзно, агентивно-ориентированное сентенциальное наречие отрицательной рациональной оценки. Оно занимает высокую функциональную позицию, сообразуясь с пропозицией целиком, а не модифицируя глагол, т. е. оценивает не собственно образ действия (как «быстро» или «тихо»), а сам факт его совершения. В одном ряду с ним — «глупо», «опрометчиво», «напрасно», «попусту», «тщетно». Внутри же ряда «зря» специализировано на ретроспективной негативной оценке самого действия/решения агенса, тогда как, допустим, «тщетно» акцентирует безрезультатность, а «попусту» — отсутствие пользы.
Смысл таков: «A совершил B. B было совершено без достаточных к тому оснований и/или вопреки тому, что разумнее было бы не совершать». Ну кстати, и этимология (зьрѧ, деепр. от «зреть» = «смотреть», первоначально — «праздно смотря») проступает в семантической пресуппозиции: субъект действовал, не оценив ситуации. Отсюда обязательное требование агентивности и контроля у глагола, к которому «зря» относится: чтобы оценивать решение, нужно, чтобы решение было.
«Зря», таким образом, наречие, оценивающее результат выбора. Оно требует агенса, что-то сделавшего или чего-то не сделавшего, и квалифицирует это решение как ошибочное: зря послушал, зря согласился, зря не прочёл. По Падучевой, нужен предикат контролируемый — из разряда действий и деятельностей.
«Знать» устроен иначе. Это — вдохнём поглубже — стативный непредельный предикат когнитивного состояния. По Вендлеру, чистый state («состояние»). Да, знание — состояние, не поступок. Оно, метафорически выражаясь, оседает в человеке. Оно не есть результат осознанного выбора
Поэтому «зря <...> не знаете» семантически и интенционально распадается: наречие словно бы ищет в предложении волевой акт и не находит точки приложения. Тест с отрицанием подсвечивает сбой ещё резче: зря не прочитал безупречно (так как можно было выбрать прочесть), *зря не знал — нет (не-знание не есть отказ узнать).
Мне кажется (надеюсь, не мерещится), эта подмена меня так зацепила, потому что случайно оказалась лежащей на одной из глубоких разделительных линий русской семантики: между поступком и состоянием, между выбором и претерпеванием. Контроль над миром, знаете ли, категория грамматическая не меньше, чем этическая.
❤23🔥15👍10
Долгое время я пребывал в уверенности, что кивать головой — хардкорный плеоназм. А потом усомнился.
Однако сперва вспомним, что есть плеоназм.
Но уже тут, на ранних подступах, выясняется занятное. Чтобы «кивать головой» было плеоназмом в строгом смысле термина, в значении глагола «кивать» должна жёстко, с необходимостью, содержаться сема «голова» — так, чтобы упоминание головы и вправду ничего не добавляло.
Приглядимся к семантике глагола. «Кивать» действительно прототипически связано с головой: это его немаркированное, словарное прочтение. Но язык подбрасывает нам контексты, где это не так:
✍🏻 кивнуть кому-то (в знак приветствия) — здесь голова подразумевается, но в фокусе — коммуникативный жест;
✍🏻 кивать на кого-либо, что-либо — в значении «ссылаться, перекладывать ответственность»: Что ты на меня киваешь? Голова в обороте присутствует уже лишь на метафорическом плане.
✍🏻 кивнуть в сторону двери — указательный жест, который можно сделать головой, но также и подбородком, даже взглядом и/или в сочетании со взглядом.
Выходит, валентность у глагола кивать не так жёстко замкнута на орган/инструмент, как, скажем, у моргать ← глаза или топать ← нога/ноги. Глагол допускает уточнение, чем именно совершается движение, потому что киванию противопоставлены другие способы выражения согласия/указания.
Сравним:
• кивнуть головой — согласие, приветствие;
• кивнуть подбородком — указание (менее употребительное, но нормативное);
• кивнуть пальцем — приглашение, призыв:
И собственно, на длинном диахронном горизонте «кивать» не имело жёсткой денотативной связи с «головой» — оно сообразуется с старославянским къвати 'шевелить' и происходит, предположительно, от праславянского *kyvati ← *kovati 'махать сверху вниз'. Отсюда и «кивать пальцем».
И что же в итоге это такое — «кивать головой»?
(Окончание в комментарии к посту.)
Однако сперва вспомним, что есть плеоназм.
Плеоназм — смысловая избыточность, при которой значение одного слова уже содержится в другом. К примеру, «свободная вакансия» или «прейскурант цен». Повтора корня, в отличие от тавтологии нет, зато произведён повтор семы.
Но уже тут, на ранних подступах, выясняется занятное. Чтобы «кивать головой» было плеоназмом в строгом смысле термина, в значении глагола «кивать» должна жёстко, с необходимостью, содержаться сема «голова» — так, чтобы упоминание головы и вправду ничего не добавляло.
Приглядимся к семантике глагола. «Кивать» действительно прототипически связано с головой: это его немаркированное, словарное прочтение. Но язык подбрасывает нам контексты, где это не так:
✍🏻 кивнуть кому-то (в знак приветствия) — здесь голова подразумевается, но в фокусе — коммуникативный жест;
✍🏻 кивать на кого-либо, что-либо — в значении «ссылаться, перекладывать ответственность»: Что ты на меня киваешь? Голова в обороте присутствует уже лишь на метафорическом плане.
✍🏻 кивнуть в сторону двери — указательный жест, который можно сделать головой, но также и подбородком, даже взглядом и/или в сочетании со взглядом.
Выходит, валентность у глагола кивать не так жёстко замкнута на орган/инструмент, как, скажем, у моргать ← глаза или топать ← нога/ноги. Глагол допускает уточнение, чем именно совершается движение, потому что киванию противопоставлены другие способы выражения согласия/указания.
Сравним:
• кивнуть головой — согласие, приветствие;
• кивнуть подбородком — указание (менее употребительное, но нормативное);
• кивнуть пальцем — приглашение, призыв:
Что б вы сказали, читатели мои, если б вам указали на четырех мужчин и четырех женщин, которые бы съезжались всякий день затем только, чтоб вместе утолять голод и жажду, разговаривать о домашних мышах и о дыме, выходящем из труб, играть в бирюльки и потом от скуки прыгать на одной ноге, кивать пальцем и делать друг другу за спиною гримасы?
Ф. В. Булгарин. «Иван Иванович Выжигин» (1829)
И собственно, на длинном диахронном горизонте «кивать» не имело жёсткой денотативной связи с «головой» — оно сообразуется с старославянским къвати 'шевелить' и происходит, предположительно, от праславянского *kyvati ← *kovati 'махать сверху вниз'. Отсюда и «кивать пальцем».
И что же в итоге это такое — «кивать головой»?
(Окончание в комментарии к посту.)
❤20👍8🔥7😱3