Уничтоженная книга «Потерянные памяти: общество “Мемориал” и борьба за прошлое в России» Сергея Бондаренко жива и на свободе

А буквально это значит, что ее можно скачать на сайте Straightforward Foundation и на сайте платформы 24 — безопасно и бесплатно.

Вышедшая летом прошлого года в казахстанском «Рикошете» книга Бондаренко стала косвенной жертвой преследования трех сотрудников аффилированного издательства Individuum: после их ареста нераспроданный тираж книги был уничтожен. Впрочем, странно предполагать, что такое происшествие перебьет рассказ о том, как, вопреки куда более тяжелым обстоятельствам, группе неравнодушных и очень разных людей удалось пробить брешь в государственной монополии на историческую память и вернуть имена и биографии миллионам репрессированных. «Потерянные в памяти» — это тонкий, изящный документальный рассказ о том, как общество переживает раскрытие страшной правды про себя, пытается ее забыть или обелить, и снова возвращается к той же модели поведения, что запустила этот порочный круг. Вот что об этом пишет Бондаренко в предисловии к новому электронному изданию:

«Активисты продолжают жить под преследованием, в тюрьме, в эмиграции, в забвении, в поисках идей и способов, как жить дальше. Многие видят единственной задачей сохранение организации — архива, инфраструктуры, самих себя. Но, как я надеюсь сказать в том числе и этой книгой, только „сохранения“ недостаточно. Масштабы вещей сместились. Невозможно черпать свою легитимность в завершившемся, оторвавшемся вместе с началом большой войны, прошлом.

«Мемориал» пытается найти другой смысл в собственном существовании. И от того, вновь и вновь, возвращается к тому, чем же был весь опыт, пережитый за почти 40 лет. Мне хочется верить, что и эта книга — еще один шаг в этом направлении, кризис в самом сжатом очерке. И что это не только книга о „Мемориале“, но и о мире, в котором „Мемориал“ жил все эти годы — и который (безуспешно) пытался изменить».

А еще это и смешной, совершенно недидактичный и непредвзятый рассказ о диссидентском движении СССР, в котором находилось место самым разным людям, от историков до неформалов — рассказ, заряжающий силой и оптимизмом, которые так нужны в начале года. Электронное издание, помимо нового предисловия, дополнено книгой отзывов фестиваля «Неделя совести», первой в истории масштабной акции, посвященной жертвам сталинского режима: она позволяет вернуться на 37 лет назад и прочувствовать во всей полноте, как реагировали люди на открытый разговор о том, чем прежде только шептались на кухнях — и представить неминуемое повторение этой бурной реакции.

Книга вышла в Straightforward Foundation и также доступна на сайте 24

«Вот свет повсюду гаснет, но виден его след». Два года без Льва Рубинштейна.

В прошлом году в рамках горизонтального издательского проекта 24 в Ереване, Москве, Тель-Авиве, Стокгольме и Берлине вышла книга Льва Рубинштейна «Тайный ход» — его неоконченная проза о семье и детстве и стихи «в столбик», написанные им в последние годы.

Пришел, ушел, и будто бы не он
Пускал по ветру легкие колечки.
Кто он? Шпион? Трехкратный чемпион?
Или седой из детства почтальон?
Не Печкин, нет, какой там еще Печкин!

А ты гори, заветная звезда.
Лишь ты одна не сука, не училка,
Не белка на заборе, не бутылка,
Не в поросячьем облике копилка.
Ты лишь одна как будто б навсегда.

Я это так, не принимай всерьез.
Сердечные забудутся уколы,
А воз все там же. Помнишь этот воз?
Он все скрипел, но никуда не вез.
Не помнишь, нет? Ну как же, возле школы!

Там еще были липы, был там снег,
Еще чего-то было там такое.
Вот, вспомнил! Шел навстречу человек,
Мне не знакомый. Он достал «Казбек»
И прикурил единственной рукою.

А ты гори, заветная звезда.
Тебя я вижу, а меня ты видишь?
Ты слышишь, как разнылись поезда,
Как на клеенку пролилась вода,
Как переходит бабушка на идиш?

«Тайный ход» Льва Рубинштейна — на платформе 24.

Публикуем фрагмент из романа Даниэля Кельмана «Светотень» о великом немецком режиссере Георге Вильгельме Пабсте: от эмиграции в США в начале 30-х до возвращения в Третий рейх и вынужденного сотрудничества с нацистским режимом.

В эмиграции Пабст вспоминает съемки фильма «Белый ад Пиц Палю»: Альпы, страх высоты, бесталанную фройляйн Рифеншталь и ночи в общей спальне. В воспоминаниях переплетаются ирония и ностальгия, сцены триумфов и поражений, азарт рождения нового искусства и непредсказуемость нового мира.

***

Он должен был снимать кино. Ничего другого он не хотел, ничего важнее быть не могло. Но что бы ни случилось, думал Пабст, лежа в шезлонге на палубе первого класса с сигаретой во рту, снимать фильм на леднике он больше не согласится никогда.

Это было семь лет назад, но по ночам под его ногами до сих пор то и дело разверзалась бездна, и он просыпался с панически бьющимся сердцем. Во сне он снова был там, на обрыве, привязанный веревкой, и ветер хлестал в лицо, пока фройляйн Рифеншталь старалась быть актрисой. Кое-чему он смог ее научить. Прислушивайся к себе, расслабь руки, чем сильнее чувство, тем меньше движений. Но ее возможности были ограничены: она была умна и хотела учиться, но как ни старалась, мешало отсутствие таланта.

Он должен был предвидеть все это, когда Арнольд Фанк предложил ему режиссировать вместе: «я снимаю горы, а ты лица».

Фанк изобрел новый жанр. В его фильмах люди шли в горы, попадали в передряги, их спасали. Больше ничего не происходило. Никто не понимал, как этот человек вообще оказался в кинематографе, но он прижился и снимал ленту за лентой со своей сплоченной, по-обезьяньи ловкой командой. Однако в каждой рецензии говорилось, что у актеров Фанка замечательные способности к альпинизму, но, увы, ни малейших к актерской игре, и в конце концов ему пришлось смиренно просить знаменитого коллегу о помощи.

— Гонорар пополам, все доходы пополам, а доходов будет много, это я обещаю: Эрнст Удет участвует!

И действительно, в фильме хотел играть легендарный воздушный ас Мировой войны, а значит, кассовый успех был обеспечен, и после бессонной ночи Пабст решил принять предложение — не только из-за денег, но еще из-за Фрица Ланга.

Продолжение читайте по ссылке

Почему попытка трансформации России в 1990-е годы закончилась неудачей и привела к установлению жесткой авторитарной власти? Был ли у страны реальный шанс стать демократическим правовым государством с развитой рыночной экономикой? Какую роль в этом процессе сыграл — или мог сыграть — Запад во главе с США?

Экономист Сергей Алексашенко разбирается, почему в 1990–1995 годах Соединенные Штаты не решились вовлечь Россию в свою экономическую и политическую орбиту, как это было в случае с Западной Германией и Японией, которые после Второй мировой войны из врагов США превратились в их главных союзников и партнеров.

Сегодня, когда глобальное лидерство США то ли радикально меняет свое содержание, то ли вообще уходит в прошлое, его недавняя история выглядит особенно интересной, так как помогает лучше понять смысл и возможные последствия происходящего на наших глазах поворота. В не меньшей степени это касается надежд, которые традиционно связывает с Западом российская либеральная общественность. Поможет ли он России на следующем историческом витке?

«Шанс. Америка — Россия: окно возможностей» Сергея Алексашенко — на платформе 24.

Сборник Лаймы Андерсон, соосновательницы издательства Shell(f), объединяет тексты разных форм и жанров: заметки в телефоне, рассказы с вкраплениями поэзии, эссе и списки. Эти фрагменты складываются в цельное повествование об эмиграции — о расставании с родной комнатой в папиной московской квартире и любимыми улицами Петербурга, о попытках создать новый дом в незнакомом городе, будь то Флоренция, Стамбул или Белград — и он становится способом говорить не только об утрате, но и о любви: к местам и людям, покинутым и встреченным.

«Набережная реки Фонтанки, четная сторона» Лаймы Андерсон — на платформе 24.

В издательстве Virgola Press вышел роман Сергия Германа «Инге» — переведенный с украинского триллер о знаменитом киллере КГБ, убийце Степана Бандеры Богдане Сташинском и его жене Инге, которой удалось обмануть всемогущую Лубянку и организовать побег Сташинского в Западный Берлин.

«Инге» Сергия Германа — на платформе 24.

45 пунктов анкеты, которую Владимир Набоков сочинил для своего дружеского литературного круга в Берлине ровно сто лет назад — в 1926 году. Они выглядят вполне современно (Россия не упоминается ни в каком виде), и все же что-то хочется убрать, а что-то добавить. Чего не хватает в набоковском списке сто лет спустя? 

1. Имя, отчество, фамилия

2. Псевдоним или желательный псевдоним

3. Возраст и желательный возраст

4. Отношение к браку

5. Отношение к детям

6. Профессия и желательная профессия

7. В каком веке хотели бы жить?

8. В каком городе хотели бы жить?

9. С какого возраста себя помните и Ваше первое воспоминание

10. Какая из существующих религий больше всего приближается к Вашему миросозерцанию

11. Какую литературу больше всего любите. Какой род литературного произведения

12. Ваши любимые книги

13. Ваше любимое искусство

14. Любимое произведение искусства

15. Ваше отношение к технике

16. Признаете ли философию? Как науку, как времяпрепровождение

17. Верите ли в прогресс

18. Любимое изречение

19. Любимый язык

20. На каких основах стоит мир?

21. Какое чудо Вы бы совершили, если бы имели к этому возможность

22. Что бы сделали, если бы внезапно получили очень много денег

23. Ваше отношение к современной женщине

24. Ваше отношение к современному мужчине

25. Добродетель и порок, который Вы предпочитаете в женщине и какие порицаете?

26. Добродетель и порок, который Вы предпочитаете в мужчине и какие порицаете?

27. Что доставляет Вам самое острое наслаждение?

28. Что доставляет Вам самое острое страдание?

29. Ревнивы ли Вы?

30. Ваше отношение ко лжи

31. Верите ли в любовь?

32. Ваше отношение к наркотикам

33. Наиболее памятный сон

34. Верите ли в судьбу и предопределение?

35. Ваше следующее перевоплощение?

36. Боитесь ли Вы смерти?

37. Хотели ли бы Вы, чтоб человек стал бессмертен?

38. Ваше отношение к самоубийству

39. Антисемит ли Вы? Да. Нет. Почему?

40. «Любите ли Вы сыр?»

41. Любимый способ передвижения

42. Отношение к одиночеству

43. Ваше отношение к нашему кружку

44. Придумайте название для него

45. Желательное меню

Набоковским будням в Берлине 1926 года посвящена целая книга — «Счастье» Вячеслава Курицына.

Еще один поэтический сборник, в котором сталкиваются невозможность письма во времена катастрофы и поиск языка для разговора о страшном, тяжелом и стыдном. 

Исследовательница литературы и антропологии блокадного Ленинграда, Полина Барскова погружает читателя в диалог настоящего с прошлым — не в поисках образцов или ориентиров, но в попытке осмыслить и проговорить опыт утраты, горя и стыда — очень личный, но, в то же время, узнаваемый и знакомый.

Для нее поэзия становится делом, которое делаешь, не ожидая от него радости или катарсиса, но которое остается формой присутствия и контакта с реальностью — «утешением без утешения».

«Соскреб» Полины Барсковой — на платформе 24.

Литературная премия «Дар», поддерживающая независимую русскоязычную литературу, опубликовала шорт-лист второго сезона. В него вошли 12 книг, большинство из которых есть на платформе 24. 

«(Не) о войне» Жени Бережной — украинский русскоязычный автофикшн о войне, роман-свидетельство о сиренах и обстрелах, о предательстве близких и помощи незнакомцев, об опыте беженства и обретении нового дома — книга, в которой страшная реальность осмысляется через сказочную оптику.

«Мечтатели против космонавтов» Евгения Фельдмана — злободневные воспоминания знаменитого фотографа, который задокументировал митинг на Болотной площади, столкновения с «Беркутом» на Майдане, «парад пленных» в Донецке и живую цепь в Минске. Это рассказ о ключевых событиях, которые привели Россию к жестоким репрессиям и полномасштабной войне, а также о том, как выглядело сопротивление надвигающейся бойне.

«На войне выживают только кактусы» Александра Моцара — сборник заметок украинского журналиста, поэта и прозаика, написанных в Буче и Киеве в феврале 2022 года, сочетающий документальную точность с тонкой рефлексией.

«Покаянные дни» Олега Радзинского — роман о сегодняшней России и о том, каким потрясением стало нападение на Украину для интеллигентной московской семьи Найденовых, привыкшей держаться в стороне от политики. После начала войны их многолетний уклад рушится: кто-то из героев оказывается на фронте, кто-то — в эмиграции.

«Ничто, кроме сердца» Гриши Пророкова — автофикшн о первом лете в эмиграции: прогулках по Тбилиси, посиделках в барах с друзьями, поездках в горы. Повседневные сцены становятся фоном для размышлений об асексуальности и аромантичности, которые автор исследует, обращаясь к истории и культуре христианства — посланиям апостола Павла, гобеленам «Дама с единорогом» и образу Марии Магдалины.

«Родительский день» Дмитрия Петрова — повесть о войне, долге и любви, рассказанная через попытку отца осмыслить выбор сына, который ушел на войну добровольцем и пропал без вести. Документально точное и вместе с тем поэтичное повествование продолжает традицию «лейтенантской прозы» — рассказа о войне изнутри человеческого опыта.

«Эвридика, проверь, выключила ли ты газ» Татьяны Замировской — сборник эссе, воспоминаний и размышлений о памяти, музыке, эмиграции и любви, написанных музыкальным критиком и автором бестселлера «Смерти․net».

Книга «Мы. Дневник падения» составлена из статей и заметок писателя Дмитрия Глуховского о российской политике, написанных в 2012–2022 годах, и автокомментария к ним, сделанного в 2024-м. 

У книги, таким образом, два сюжета — политическая история России от возвращения Путина в президентское кресло до нападения на Украину, и история политических взглядов и оценок автора, как она видится ему из сегодняшнего дня. 

В итоге «Дневник падения» дает возможность детально проследить, из чего состоял путь России к сегодняшней катастрофе, и тем самым провести ревизию собственных воспоминаний и представлений о той эпохе, которую когда-нибудь наверняка будут называть «предвоенным десятилетием». 

«Мы. Дневник падения» Дмитрия Глуховского — на платформе 24.

Попросили писательницу Анну Фишман выбрать любимый отрывок из ее книги «День за днем».

Это автофикшн о жизни с хронической болью и депрессией, где важным измерением тяжелого опыта становится попытка найти для него слова.

✽ ✽ ✽

Сначала я думала, что, если выплесну боль на бумагу, она уйдет, просочившись сквозь стучащие по клавиатуре пальцы в метафизическое пространство слов. Вордовский файл должен был впитать мою боль как губка или активированный уголь, очистить от нее мое несчастное тело и измученное сознание. Этого не случилось, и меня снова захлестнула волна отчаяния.

Тем не менее я продолжила писать, в частности писать о боли. Каждое утро я садилась с чашкой кофе на балкон и фиксировала впечатления от вчерашнего дня, планы на следующий день, настроение, уровень головной боли и депрессивных симптомов. Как-то раз, оторвавшись от разлинованного листа бумаги, я вдруг задумалась — почему это всё здесь? — и вспомнила слова Джоан Дидион: Запомнить, каково было быть мной — смысл всегда в этом. Что ж, в последнее время быть мной — довольно так себе. Зачем мне это помнить? Я не собираюсь выцарапывать из этого опыта мораль или жизненные уроки. Боль — это просто боль. Тексты о страдании не придадут ему смысла. Ничто не придаст. Но означает ли это, что письмо — просто нытье, напичканное метафорами, которое будет копиться на гугл-диске, пока он не лопнет?

Я не уверена в терапевтических эффектах письма, но, даже если признать их существование, функции письма к ним не сводятся, как минимум потому что пишу я не только для себя. Текст, каким бы личным и сокровенным он ни был, всегда направлен во внешний мир — сама толком не знаю почему, но я хочу, чтобы его читали. Думаю, это связано с тем, что невозможность разделить физическую и душевную боль с другим (как пишет Оксана Тимофеева, в депрессии человек как бы заперт в своем «я») приводит к безграничному одиночеству, похожему на дно глубокого колодца. Кажется, самую лучшую метафору придумала Сильвия Плат: депрессия — это стеклянный колпак, отсекающий человека от мира вокруг. Письмо, особенно письмо, предполагающее читателя, — это ниточки, которые я протягиваю во внешний мир. Они пробиваются сквозь купол боли и отчаяния, оставляя в нем бреши-оконца. Письмо — это протест против сокрушительного одиночества, протягивание руки — другим и самому себе.

✽ ✽ ✽

«День за днем» Анны Фишман — на платформе 24.

«Кладезь безумия» — книга украинского поэта и врача-психиатра Бориса Херсонского, фиксирующая его опыт работы в психиатрической больнице в 1978-1988 годах. В коротких заметках-воспоминаниях автор исследует замкнутый мир психиатрического стационара, где истории о человеческой уязвимости переплетаются с идеологическим давлением и надзором КГБ, превращая книгу в свидетельство позднесоветской эпохи, основанное на повседневности врача и его пациентов.

«Кладезь безумия» Бориса Херсонского — на платформе 24.

Публикуем отрывок из книги «Эвридика, проверь, выключила ли ты газ» Татьяны Замировской, вошедшей в шорт-лист премии «Дар». Этот сборник открывается эссе о том, как автор — в прошлом музыкальный журналист — пытаясь пережить не поддающееся осмыслению начало войны в Украине, начинает ходить на все концерты любимых музыкантов: от беларуской постпанк-группы «Молчат дома» до Пола Маккартни и Стивена Райха. Концерты становятся для нее единственным способом снова почувствовать себя живой — и вместе с размышлениями об эмиграции, памяти и любви, это ощущение жизни просачивается в текст и передается читателям.

✽ ✽ ✽

Моя любимая песня Пола Маккартни — про суицид, она называется Mr. Bellamy, и ее мало кто знает. В ней человек сидит на краю крыши, а внизу толпа зевак и полиция кричат: «Прыгай!» или «Не прыгай!» — вот во что превратился дурак на холме после неудачной женитьбы. Вторая моя любимая песня Пола Маккартни называется С Moon. Она о молодости и чем-то странном (буквально), и ее тоже мало кто знает, но он — кажется, специально для меня — спел ее живьем в Киеве, где я стояла по колено в черной блестящей воде посреди Майдана рядом с Саакашвили в спортивном костюме (фан-зона, привилегии, одна из прошлых идентичностей редактора глянцевого журнала для беларуских мужчин, в котором мы развлекали этих самых мужчин рассказами Жадана и интервью с Адольфычем и Питерами Гринуэем и Кристоферсоном) и плакала, потому что дождь и плакать легально. С тех пор прошло 14 лет и изменилось все (меньше всего повезло журналу и Саакашвили), кроме огромного флага Украины, которым размахивает Маккартни, и слез в дождь, потому что это легально.

У меня было два билета за 350 долларов — на момент покупки я почему-то надеялась, что ко мне прилетит в гости мама, и решила впервые в жизни купить настолько дорогие билеты, потому что всех нас рано или поздно заберет смерть, Джон Леннон или Марк Чепмен, а ближе, чем тем утром на Бессарабском рынке, когда мы с друганами буквально вбежали в его черную машину, Пол Маккартни ко мне уже никогда не будет.

Концерт был потрясающим: Маккартни очень много вспоминал — маму, ливерпульскую юность, Джона Леннона, странные истории из 60-х. Сейчас он находится в удивительной, феноменологически безупречной точке восприятия себя — это Пол Маккартни, который постоянно отдает себе отчет в том, что он тот самый Пол Маккартни, и подвергает это постоянной верификации. Это сложно объяснить, но я попробую. Вот вы, например, на концерте Маккартни смотрите на него и думаете: «А он вообще понимает, что он — Пол Маккартни, который когда-то играл в «Битлз»? И если да, не повергает ли это его в ужас?» Оказывается — да, понимает, и повергает. Он довольно много пишет об этом в своей книжке Lyrics, тщательно замаскированной под песенные воспоминания прустовской автобиографии, полной объектов, травм, баночек из-под крема Nivea и призраков личных родных мертвых, которые уже расселись, судя по всему, за банкетным столом и поджидают. Именно поэтому я не пропускаю ни одного концерта Пола Маккартни. Весь концерт идет дождь, но слезы у меня на глазах появляются только тогда, когда Маккартни выносит на сцену огромный украинский флаг, — точно так же он делал в Киеве в 2008-м, когда все было иначе. … «See you next time!» — говорит он в конце шоу, и я понимаю, что он имеет в виду ровно то самое, что я в этой фразе слышу.

✽ ✽ ✽

«Эвридика, проверь, выключила ли ты газ» — на платформе 24.

Вы наверняка слышали про Григория Свердлина. Много лет он был директором одной из самых харизматических российских НКО — «Ночлежки», помогающей бездомным, а после 24 февраля эмигрировал и запустил проект «Идите лесом», цель которого — помочь как можно большему числу россиян избежать участия в войне. В результате Свердлина признали «иноагентом», объявили в розыск и заочно приговорили к 6 годам колонии по делу о «военных фейках». Сейчас при поддержке StraightForward Foundation он пишет книгу о своей нелинейной личной и профессиональной истории, она выйдет в издательстве «Медузы».

Публикуем отрывок из этого интервью. Полностью его можно будет прочесть 15 февраля в ежемесячной рассылке платформы 24. Если вы на нее не подписаны, не забудьте сделать это здесь. 

✽ ✽ ✽

«Есть ощущение, что многие эмигранты, которые уехали после начала войны, разочаровываются в своем российском опыте и хотят подвести под ним черту — мне кажется, это понятная штука, связанная с крушением надежд. Как в стихотворении Георгия Иванова: «Был целый мир — и нет его».

Вот действительно — был целый мир, его больше нет, и появляется соблазн — какая-то психологическая защита — решить, что все зря, мы в ту сторону не смотрим, не оглядываемся. Это понятная мне позиция, но не близкая. Я как раз не считаю, что все было зря. 

Я уже много лет сижу на игле осмысленной деятельности, в которую верю и которая мне интересна… и мне кажется, что если заниматься тем, чем я занимаюсь, оптимизм становится частью должностной инструкции. Невозможно затевать какой-то благотворительный проект или проект «Идите лесом» как стратегию гражданского сопротивления и не верить, что у тебя что-то получится.

Мне хочется верить, что книжка тоже будет транслировать мой оптимистичный взгляд на мир. Но при этом я понятия не имею, как она будет читаться на самом деле. Автор-то, как мы знаем, может хотеть написать все, что угодно, а люди прочтут все равно каждый что-то свое, так и должно быть. Если на кого-то эта книжка вдруг окажет терапевтический эффект, это будет прямо здорово. Но я на такое не замахиваюсь, мне бы самому разобраться. 

Та трагедия и та травма, которые мы все проживаем, они научили нас жить без будущего — со всеми плюсами и минусами такого подхода. И это будущее у меня, кажется, только начинает как-то отрастать обратно. Мне кажется, тот опыт и та квалификация, которые у меня есть, могут помочь и в других странах и каким-то другим людям, которые в беде».

✽ ✽ ✽

Подписывайтесь на рассылку 24, чтобы не пропустить анонсы новых книг, интервью с их авторами и другие материалы о неподцензурной литературе нашей новой эпохи.

Сегодня в Babel Books Berlin состоится презентация книги стихов Евгении Лавут «Тупые и острые предметы», вышедшей в разных странах в рамках горизонтального издательского проекта 24.

Сборник состоит из шести разделов, которые идут как бы в обратном порядке – от новейших текстов к ранним, от войны и эмигрантской жизни в Тбилиси – к детству лирической героини. Лавут пишет о частной жизни – доме (где бы он ни был), семье, друзьях, собаках – нередко разворачивающейся на фоне исторической катастрофы и ее предчувствий.

Регистрация на презентацию по ссылке.

«Тупые и острые предметы» Евгении Лавут — на платформе 24.