Попросили писательницу Анну Фишман выбрать любимый отрывок из ее книги «День за днем».
Это автофикшн о жизни с хронической болью и депрессией, где важным измерением тяжелого опыта становится попытка найти для него слова.
✽ ✽ ✽
Сначала я думала, что, если выплесну боль на бумагу, она уйдет, просочившись сквозь стучащие по клавиатуре пальцы в метафизическое пространство слов. Вордовский файл должен был впитать мою боль как губка или активированный уголь, очистить от нее мое несчастное тело и измученное сознание. Этого не случилось, и меня снова захлестнула волна отчаяния.
Тем не менее я продолжила писать, в частности писать о боли. Каждое утро я садилась с чашкой кофе на балкон и фиксировала впечатления от вчерашнего дня, планы на следующий день, настроение, уровень головной боли и депрессивных симптомов. Как-то раз, оторвавшись от разлинованного листа бумаги, я вдруг задумалась — почему это всё здесь? — и вспомнила слова Джоан Дидион: Запомнить, каково было быть мной — смысл всегда в этом. Что ж, в последнее время быть мной — довольно так себе. Зачем мне это помнить? Я не собираюсь выцарапывать из этого опыта мораль или жизненные уроки. Боль — это просто боль. Тексты о страдании не придадут ему смысла. Ничто не придаст. Но означает ли это, что письмо — просто нытье, напичканное метафорами, которое будет копиться на гугл-диске, пока он не лопнет?
Я не уверена в терапевтических эффектах письма, но, даже если признать их существование, функции письма к ним не сводятся, как минимум потому что пишу я не только для себя. Текст, каким бы личным и сокровенным он ни был, всегда направлен во внешний мир — сама толком не знаю почему, но я хочу, чтобы его читали. Думаю, это связано с тем, что невозможность разделить физическую и душевную боль с другим (как пишет Оксана Тимофеева, в депрессии человек как бы заперт в своем «я») приводит к безграничному одиночеству, похожему на дно глубокого колодца. Кажется, самую лучшую метафору придумала Сильвия Плат: депрессия — это стеклянный колпак, отсекающий человека от мира вокруг. Письмо, особенно письмо, предполагающее читателя, — это ниточки, которые я протягиваю во внешний мир. Они пробиваются сквозь купол боли и отчаяния, оставляя в нем бреши-оконца. Письмо — это протест против сокрушительного одиночества, протягивание руки — другим и самому себе.
✽ ✽ ✽
«День за днем» Анны Фишман — на платформе 24.
Это автофикшн о жизни с хронической болью и депрессией, где важным измерением тяжелого опыта становится попытка найти для него слова.
✽ ✽ ✽
Сначала я думала, что, если выплесну боль на бумагу, она уйдет, просочившись сквозь стучащие по клавиатуре пальцы в метафизическое пространство слов. Вордовский файл должен был впитать мою боль как губка или активированный уголь, очистить от нее мое несчастное тело и измученное сознание. Этого не случилось, и меня снова захлестнула волна отчаяния.
Тем не менее я продолжила писать, в частности писать о боли. Каждое утро я садилась с чашкой кофе на балкон и фиксировала впечатления от вчерашнего дня, планы на следующий день, настроение, уровень головной боли и депрессивных симптомов. Как-то раз, оторвавшись от разлинованного листа бумаги, я вдруг задумалась — почему это всё здесь? — и вспомнила слова Джоан Дидион: Запомнить, каково было быть мной — смысл всегда в этом. Что ж, в последнее время быть мной — довольно так себе. Зачем мне это помнить? Я не собираюсь выцарапывать из этого опыта мораль или жизненные уроки. Боль — это просто боль. Тексты о страдании не придадут ему смысла. Ничто не придаст. Но означает ли это, что письмо — просто нытье, напичканное метафорами, которое будет копиться на гугл-диске, пока он не лопнет?
Я не уверена в терапевтических эффектах письма, но, даже если признать их существование, функции письма к ним не сводятся, как минимум потому что пишу я не только для себя. Текст, каким бы личным и сокровенным он ни был, всегда направлен во внешний мир — сама толком не знаю почему, но я хочу, чтобы его читали. Думаю, это связано с тем, что невозможность разделить физическую и душевную боль с другим (как пишет Оксана Тимофеева, в депрессии человек как бы заперт в своем «я») приводит к безграничному одиночеству, похожему на дно глубокого колодца. Кажется, самую лучшую метафору придумала Сильвия Плат: депрессия — это стеклянный колпак, отсекающий человека от мира вокруг. Письмо, особенно письмо, предполагающее читателя, — это ниточки, которые я протягиваю во внешний мир. Они пробиваются сквозь купол боли и отчаяния, оставляя в нем бреши-оконца. Письмо — это протест против сокрушительного одиночества, протягивание руки — другим и самому себе.
✽ ✽ ✽
«День за днем» Анны Фишман — на платформе 24.
❤5
«Кладезь безумия» — книга украинского поэта и врача-психиатра Бориса Херсонского, фиксирующая его опыт работы в психиатрической больнице в 1978-1988 годах. В коротких заметках-воспоминаниях автор исследует замкнутый мир психиатрического стационара, где истории о человеческой уязвимости переплетаются с идеологическим давлением и надзором КГБ, превращая книгу в свидетельство позднесоветской эпохи, основанное на повседневности врача и его пациентов.
«Кладезь безумия» Бориса Херсонского — на платформе 24.
«Кладезь безумия» Бориса Херсонского — на платформе 24.
❤7
Публикуем отрывок из книги «Эвридика, проверь, выключила ли ты газ» Татьяны Замировской, вошедшей в шорт-лист премии «Дар». Этот сборник открывается эссе о том, как автор — в прошлом музыкальный журналист — пытаясь пережить не поддающееся осмыслению начало войны в Украине, начинает ходить на все концерты любимых музыкантов: от беларуской постпанк-группы «Молчат дома» до Пола Маккартни и Стивена Райха. Концерты становятся для нее единственным способом снова почувствовать себя живой — и вместе с размышлениями об эмиграции, памяти и любви, это ощущение жизни просачивается в текст и передается читателям.
✽ ✽ ✽
Моя любимая песня Пола Маккартни — про суицид, она называется Mr. Bellamy, и ее мало кто знает. В ней человек сидит на краю крыши, а внизу толпа зевак и полиция кричат: «Прыгай!» или «Не прыгай!» — вот во что превратился дурак на холме после неудачной женитьбы. Вторая моя любимая песня Пола Маккартни называется С Moon. Она о молодости и чем-то странном (буквально), и ее тоже мало кто знает, но он — кажется, специально для меня — спел ее живьем в Киеве, где я стояла по колено в черной блестящей воде посреди Майдана рядом с Саакашвили в спортивном костюме (фан-зона, привилегии, одна из прошлых идентичностей редактора глянцевого журнала для беларуских мужчин, в котором мы развлекали этих самых мужчин рассказами Жадана и интервью с Адольфычем и Питерами Гринуэем и Кристоферсоном) и плакала, потому что дождь и плакать легально. С тех пор прошло 14 лет и изменилось все (меньше всего повезло журналу и Саакашвили), кроме огромного флага Украины, которым размахивает Маккартни, и слез в дождь, потому что это легально.
У меня было два билета за 350 долларов — на момент покупки я почему-то надеялась, что ко мне прилетит в гости мама, и решила впервые в жизни купить настолько дорогие билеты, потому что всех нас рано или поздно заберет смерть, Джон Леннон или Марк Чепмен, а ближе, чем тем утром на Бессарабском рынке, когда мы с друганами буквально вбежали в его черную машину, Пол Маккартни ко мне уже никогда не будет.
Концерт был потрясающим: Маккартни очень много вспоминал — маму, ливерпульскую юность, Джона Леннона, странные истории из 60-х. Сейчас он находится в удивительной, феноменологически безупречной точке восприятия себя — это Пол Маккартни, который постоянно отдает себе отчет в том, что он тот самый Пол Маккартни, и подвергает это постоянной верификации. Это сложно объяснить, но я попробую. Вот вы, например, на концерте Маккартни смотрите на него и думаете: «А он вообще понимает, что он — Пол Маккартни, который когда-то играл в «Битлз»? И если да, не повергает ли это его в ужас?» Оказывается — да, понимает, и повергает. Он довольно много пишет об этом в своей книжке Lyrics, тщательно замаскированной под песенные воспоминания прустовской автобиографии, полной объектов, травм, баночек из-под крема Nivea и призраков личных родных мертвых, которые уже расселись, судя по всему, за банкетным столом и поджидают. Именно поэтому я не пропускаю ни одного концерта Пола Маккартни. Весь концерт идет дождь, но слезы у меня на глазах появляются только тогда, когда Маккартни выносит на сцену огромный украинский флаг, — точно так же он делал в Киеве в 2008-м, когда все было иначе. … «See you next time!» — говорит он в конце шоу, и я понимаю, что он имеет в виду ровно то самое, что я в этой фразе слышу.
✽ ✽ ✽
«Эвридика, проверь, выключила ли ты газ» — на платформе 24.
✽ ✽ ✽
Моя любимая песня Пола Маккартни — про суицид, она называется Mr. Bellamy, и ее мало кто знает. В ней человек сидит на краю крыши, а внизу толпа зевак и полиция кричат: «Прыгай!» или «Не прыгай!» — вот во что превратился дурак на холме после неудачной женитьбы. Вторая моя любимая песня Пола Маккартни называется С Moon. Она о молодости и чем-то странном (буквально), и ее тоже мало кто знает, но он — кажется, специально для меня — спел ее живьем в Киеве, где я стояла по колено в черной блестящей воде посреди Майдана рядом с Саакашвили в спортивном костюме (фан-зона, привилегии, одна из прошлых идентичностей редактора глянцевого журнала для беларуских мужчин, в котором мы развлекали этих самых мужчин рассказами Жадана и интервью с Адольфычем и Питерами Гринуэем и Кристоферсоном) и плакала, потому что дождь и плакать легально. С тех пор прошло 14 лет и изменилось все (меньше всего повезло журналу и Саакашвили), кроме огромного флага Украины, которым размахивает Маккартни, и слез в дождь, потому что это легально.
У меня было два билета за 350 долларов — на момент покупки я почему-то надеялась, что ко мне прилетит в гости мама, и решила впервые в жизни купить настолько дорогие билеты, потому что всех нас рано или поздно заберет смерть, Джон Леннон или Марк Чепмен, а ближе, чем тем утром на Бессарабском рынке, когда мы с друганами буквально вбежали в его черную машину, Пол Маккартни ко мне уже никогда не будет.
Концерт был потрясающим: Маккартни очень много вспоминал — маму, ливерпульскую юность, Джона Леннона, странные истории из 60-х. Сейчас он находится в удивительной, феноменологически безупречной точке восприятия себя — это Пол Маккартни, который постоянно отдает себе отчет в том, что он тот самый Пол Маккартни, и подвергает это постоянной верификации. Это сложно объяснить, но я попробую. Вот вы, например, на концерте Маккартни смотрите на него и думаете: «А он вообще понимает, что он — Пол Маккартни, который когда-то играл в «Битлз»? И если да, не повергает ли это его в ужас?» Оказывается — да, понимает, и повергает. Он довольно много пишет об этом в своей книжке Lyrics, тщательно замаскированной под песенные воспоминания прустовской автобиографии, полной объектов, травм, баночек из-под крема Nivea и призраков личных родных мертвых, которые уже расселись, судя по всему, за банкетным столом и поджидают. Именно поэтому я не пропускаю ни одного концерта Пола Маккартни. Весь концерт идет дождь, но слезы у меня на глазах появляются только тогда, когда Маккартни выносит на сцену огромный украинский флаг, — точно так же он делал в Киеве в 2008-м, когда все было иначе. … «See you next time!» — говорит он в конце шоу, и я понимаю, что он имеет в виду ровно то самое, что я в этой фразе слышу.
✽ ✽ ✽
«Эвридика, проверь, выключила ли ты газ» — на платформе 24.
❤6🔥4
Вы наверняка слышали про Григория Свердлина. Много лет он был директором одной из самых харизматических российских НКО — «Ночлежки», помогающей бездомным, а после 24 февраля эмигрировал и запустил проект «Идите лесом», цель которого — помочь как можно большему числу россиян избежать участия в войне. В результате Свердлина признали «иноагентом», объявили в розыск и заочно приговорили к 6 годам колонии по делу о «военных фейках». Сейчас при поддержке StraightForward Foundation он пишет книгу о своей нелинейной личной и профессиональной истории, она выйдет в издательстве «Медузы».
Публикуем отрывок из этого интервью. Полностью его можно будет прочесть 15 февраля в ежемесячной рассылке платформы 24. Если вы на нее не подписаны, не забудьте сделать это здесь.
✽ ✽ ✽
«Есть ощущение, что многие эмигранты, которые уехали после начала войны, разочаровываются в своем российском опыте и хотят подвести под ним черту — мне кажется, это понятная штука, связанная с крушением надежд. Как в стихотворении Георгия Иванова: «Был целый мир — и нет его».
Вот действительно — был целый мир, его больше нет, и появляется соблазн — какая-то психологическая защита — решить, что все зря, мы в ту сторону не смотрим, не оглядываемся. Это понятная мне позиция, но не близкая. Я как раз не считаю, что все было зря.
Я уже много лет сижу на игле осмысленной деятельности, в которую верю и которая мне интересна… и мне кажется, что если заниматься тем, чем я занимаюсь, оптимизм становится частью должностной инструкции. Невозможно затевать какой-то благотворительный проект или проект «Идите лесом» как стратегию гражданского сопротивления и не верить, что у тебя что-то получится.
Мне хочется верить, что книжка тоже будет транслировать мой оптимистичный взгляд на мир. Но при этом я понятия не имею, как она будет читаться на самом деле. Автор-то, как мы знаем, может хотеть написать все, что угодно, а люди прочтут все равно каждый что-то свое, так и должно быть. Если на кого-то эта книжка вдруг окажет терапевтический эффект, это будет прямо здорово. Но я на такое не замахиваюсь, мне бы самому разобраться.
Та трагедия и та травма, которые мы все проживаем, они научили нас жить без будущего — со всеми плюсами и минусами такого подхода. И это будущее у меня, кажется, только начинает как-то отрастать обратно. Мне кажется, тот опыт и та квалификация, которые у меня есть, могут помочь и в других странах и каким-то другим людям, которые в беде».
✽ ✽ ✽
Подписывайтесь на рассылку 24, чтобы не пропустить анонсы новых книг, интервью с их авторами и другие материалы о неподцензурной литературе нашей новой эпохи.
Публикуем отрывок из этого интервью. Полностью его можно будет прочесть 15 февраля в ежемесячной рассылке платформы 24. Если вы на нее не подписаны, не забудьте сделать это здесь.
✽ ✽ ✽
«Есть ощущение, что многие эмигранты, которые уехали после начала войны, разочаровываются в своем российском опыте и хотят подвести под ним черту — мне кажется, это понятная штука, связанная с крушением надежд. Как в стихотворении Георгия Иванова: «Был целый мир — и нет его».
Вот действительно — был целый мир, его больше нет, и появляется соблазн — какая-то психологическая защита — решить, что все зря, мы в ту сторону не смотрим, не оглядываемся. Это понятная мне позиция, но не близкая. Я как раз не считаю, что все было зря.
Я уже много лет сижу на игле осмысленной деятельности, в которую верю и которая мне интересна… и мне кажется, что если заниматься тем, чем я занимаюсь, оптимизм становится частью должностной инструкции. Невозможно затевать какой-то благотворительный проект или проект «Идите лесом» как стратегию гражданского сопротивления и не верить, что у тебя что-то получится.
Мне хочется верить, что книжка тоже будет транслировать мой оптимистичный взгляд на мир. Но при этом я понятия не имею, как она будет читаться на самом деле. Автор-то, как мы знаем, может хотеть написать все, что угодно, а люди прочтут все равно каждый что-то свое, так и должно быть. Если на кого-то эта книжка вдруг окажет терапевтический эффект, это будет прямо здорово. Но я на такое не замахиваюсь, мне бы самому разобраться.
Та трагедия и та травма, которые мы все проживаем, они научили нас жить без будущего — со всеми плюсами и минусами такого подхода. И это будущее у меня, кажется, только начинает как-то отрастать обратно. Мне кажется, тот опыт и та квалификация, которые у меня есть, могут помочь и в других странах и каким-то другим людям, которые в беде».
✽ ✽ ✽
Подписывайтесь на рассылку 24, чтобы не пропустить анонсы новых книг, интервью с их авторами и другие материалы о неподцензурной литературе нашей новой эпохи.
❤13👍3
Сегодня в Babel Books Berlin состоится презентация книги стихов Евгении Лавут «Тупые и острые предметы», вышедшей в разных странах в рамках горизонтального издательского проекта 24.
Сборник состоит из шести разделов, которые идут как бы в обратном порядке – от новейших текстов к ранним, от войны и эмигрантской жизни в Тбилиси – к детству лирической героини. Лавут пишет о частной жизни – доме (где бы он ни был), семье, друзьях, собаках – нередко разворачивающейся на фоне исторической катастрофы и ее предчувствий.
Регистрация на презентацию по ссылке.
«Тупые и острые предметы» Евгении Лавут — на платформе 24.
Сборник состоит из шести разделов, которые идут как бы в обратном порядке – от новейших текстов к ранним, от войны и эмигрантской жизни в Тбилиси – к детству лирической героини. Лавут пишет о частной жизни – доме (где бы он ни был), семье, друзьях, собаках – нередко разворачивающейся на фоне исторической катастрофы и ее предчувствий.
Регистрация на презентацию по ссылке.
«Тупые и острые предметы» Евгении Лавут — на платформе 24.
❤6👍2
Публикуем отрывок из эссе Анны Наринской, открывающего ее сборник «Ничего подобного».
Ответы на самые злободневные вопросы новой эпохи, а точнее, подсказки для поиска этих ответов Наринская ищет в опыте интеллигенции советского времени — она вспоминает детство и юность, рассказывает о своих родителях и вместе с этим — о дилеммах неофициальной культурной жизни 1970–1980-х годов. На историческом фоне найти ответы на новые вопросы иногда оказывается проще, иногда — еще сложнее, но сравнения и выводы из них, которые делает Наринская, читать всегда интересно.
✽ ✽ ✽
Я выросла в доме и даже в среде, где слово «наши» произносилось только иронически и вообще все, что — как это самое «наши» — проталкивалось и пропагандировалось, осознанно игнорировалось. … Я росла с четкой и при этом неболезненной уверенностью, что «наши» — это не «мои». Иногда, как мне сегодня кажется, в этом даже был перехлест. Скажем, я была уверена, что ничего «моего» пройти советскую цензуру не может, и поэтому скептически относилась даже к книгам Трифонова, а на советские фильмы практически никогда не ходила (теперь понимаю, что зря). Но когда я закончила школу и началась перестройка, да и потом, когда в девяностые советское пошатнулось и посыпалось, мне было совсем просто: ничего «моего» новый порядок не отменял. Он отменял только «наше». Долгое время я воспринимала этот свой опыт, во многом меня сформировавший, как нечто совершенно положительное.
Странным образом, снова думать о той себе и о легкости, с которой мне далась сепарация от советскости, я стала не из-за общих разговоров об имперскости русской культуры, ставших мейнстримом с момента нападения России на Украину, а в связи с одним конкретным текстом, на который я случайно наткнулась. Это стенограмма литературной конференции в Лиссабоне в 1988 году. Она впечатляет многим. Набором имен: Иосиф Бродский, Сергей Довлатов, Петер Эстерхази, Чеслав Милош, Салман Рушди, Сьюзен Зонтаг, Иэн Макьюэн и еще многие литературные звезды. Практически теми же самыми линиями напряженности, которые мы чувствуем сегодня. А еще поражает, как писатели, приехавшие из перестроечного Советского Союза, и эмигранты семидесятых выступают единым фронтом, поддерживая друг друга: и тех, и других некие общие вопросы предназначения писателя волнуют больше, чем советская вина. Ровно потому, что это не их личная вина.
Отвечая на пространные и как бы поэтические рассуждения Татьяны Толстой («Мир писателя — поразительная вещь. Все мы часть различных кругов и систем… Все мы одновременно существуем в различных пластах реальности»), венгерский писатель Дьёрдь Конрад даже не пытается скрыть раздражения: «Я хотел бы избежать этого фальшивого разговора, от которого у меня остается неприятное чувство, что коллеги из Советского Союза говорят о вечности, о космосе, о неважности советского военного присутствия. Более того, они заявляют, что танки — лишь незначительное ухудшение климатических условий. Я так не считаю. Я убежден, что ваше отношение в целом, ваши нравственные идеалы, ваша литература отражают тот факт, что вы слишком осторожно судите собственную действительность — в том смысле, что ваши танки вас словно не касаются. Но я уверен, рано или поздно вам придется столкнуться с той ролью, которую ваша страна играет в мире».
У всех них [советских писателей, принимавших участие в конференции] — нет, у всех нас — тогда была презумпция, что, не притрагиваясь к советскому, можно быть от него свободным. И, наверное, действительно можно, пока кто-то из Праги или Лисичанска не скажет тебе, даже без озлобления: «Смотри, здесь прошли ваши танки».
✽ ✽ ✽
«Ничего подобного» Анны Наринской — на платформе 24.
Ответы на самые злободневные вопросы новой эпохи, а точнее, подсказки для поиска этих ответов Наринская ищет в опыте интеллигенции советского времени — она вспоминает детство и юность, рассказывает о своих родителях и вместе с этим — о дилеммах неофициальной культурной жизни 1970–1980-х годов. На историческом фоне найти ответы на новые вопросы иногда оказывается проще, иногда — еще сложнее, но сравнения и выводы из них, которые делает Наринская, читать всегда интересно.
✽ ✽ ✽
Я выросла в доме и даже в среде, где слово «наши» произносилось только иронически и вообще все, что — как это самое «наши» — проталкивалось и пропагандировалось, осознанно игнорировалось. … Я росла с четкой и при этом неболезненной уверенностью, что «наши» — это не «мои». Иногда, как мне сегодня кажется, в этом даже был перехлест. Скажем, я была уверена, что ничего «моего» пройти советскую цензуру не может, и поэтому скептически относилась даже к книгам Трифонова, а на советские фильмы практически никогда не ходила (теперь понимаю, что зря). Но когда я закончила школу и началась перестройка, да и потом, когда в девяностые советское пошатнулось и посыпалось, мне было совсем просто: ничего «моего» новый порядок не отменял. Он отменял только «наше». Долгое время я воспринимала этот свой опыт, во многом меня сформировавший, как нечто совершенно положительное.
Странным образом, снова думать о той себе и о легкости, с которой мне далась сепарация от советскости, я стала не из-за общих разговоров об имперскости русской культуры, ставших мейнстримом с момента нападения России на Украину, а в связи с одним конкретным текстом, на который я случайно наткнулась. Это стенограмма литературной конференции в Лиссабоне в 1988 году. Она впечатляет многим. Набором имен: Иосиф Бродский, Сергей Довлатов, Петер Эстерхази, Чеслав Милош, Салман Рушди, Сьюзен Зонтаг, Иэн Макьюэн и еще многие литературные звезды. Практически теми же самыми линиями напряженности, которые мы чувствуем сегодня. А еще поражает, как писатели, приехавшие из перестроечного Советского Союза, и эмигранты семидесятых выступают единым фронтом, поддерживая друг друга: и тех, и других некие общие вопросы предназначения писателя волнуют больше, чем советская вина. Ровно потому, что это не их личная вина.
Отвечая на пространные и как бы поэтические рассуждения Татьяны Толстой («Мир писателя — поразительная вещь. Все мы часть различных кругов и систем… Все мы одновременно существуем в различных пластах реальности»), венгерский писатель Дьёрдь Конрад даже не пытается скрыть раздражения: «Я хотел бы избежать этого фальшивого разговора, от которого у меня остается неприятное чувство, что коллеги из Советского Союза говорят о вечности, о космосе, о неважности советского военного присутствия. Более того, они заявляют, что танки — лишь незначительное ухудшение климатических условий. Я так не считаю. Я убежден, что ваше отношение в целом, ваши нравственные идеалы, ваша литература отражают тот факт, что вы слишком осторожно судите собственную действительность — в том смысле, что ваши танки вас словно не касаются. Но я уверен, рано или поздно вам придется столкнуться с той ролью, которую ваша страна играет в мире».
У всех них [советских писателей, принимавших участие в конференции] — нет, у всех нас — тогда была презумпция, что, не притрагиваясь к советскому, можно быть от него свободным. И, наверное, действительно можно, пока кто-то из Праги или Лисичанска не скажет тебе, даже без озлобления: «Смотри, здесь прошли ваши танки».
✽ ✽ ✽
«Ничего подобного» Анны Наринской — на платформе 24.
❤2👍1
В это воскресенье — первая рассылка платформы 24. Григорий Свердлин, в прошлом многолетний директор «Ночлежки», а после начала войны — эмигрант и основатель проекта «Идите лесом», рассказывает о книге, которую сейчас пишет, рассуждает о природе своего оптимизма, делится планами на будущее и личным списком самого ценного из нового тамиздата.
Если вы еще не подписаны, это можно сделать здесь.
Если вы еще не подписаны, это можно сделать здесь.
❤4👍3
Вчера бакинский суд приговорил Рубена Варданяна к 20 годам тюрьмы. Этой сложной и противоречивой фигуре посвящена целая книга, вышедшая, когда Варданян уже находился под следствием: журналист Ара Тадевосян попытался проследить его путь от сверхуспешного предпринимателя и знаменитого филантропа до главы правительства непризнанного Арцаха и политического заключенного, опираясь на личные впечатления и документы. В книге нет ни особого восхищения, ни разоблачительного пафоса — это попытка понять и описать ценности, мотивацию и внутреннюю логику решений, лежащих в основе поступков ее героя.
«Рубен Варданян. Дон Кихот и драконы» Ары Тадевосяна — на платформе 24.
«Рубен Варданян. Дон Кихот и драконы» Ары Тадевосяна — на платформе 24.
⚡2💔2
В книге «Любовь в условиях турбулентности» педагог и ведущий программы о детско-взрослых отношениях «Любить нельзя воспитывать» Дима Зицер, размышляет о том, как взрослым и детям вместе проживать тяжелый опыт неопределенности новой эпохи — поддерживать, помогать и не бояться правды.
✽ ✽ ✽
Есть главный принцип — говорить нужно правду. Мне трудно придумать исключения. Давай проверим, как может выглядеть эта правда. Поиграем в такой разговор:
«Когда мы вернемся домой?» — «Я не знаю».
Это очень важная правда. Она может бесить, вызывать злость, слезы, может разочаровывать, но это правда. Что же с этим делать? Так и оставить? Конечно, нет. Мы не можем знать, когда мы вернемся. Но мы можем точно знать, как будем жить здесь.
Это важнейший момент. Даже в твоем вопросе есть взрослый взгляд и детский взгляд. Взрослый взгляд — это все время про «что будет дальше?». У нас ребенок в детский сад пошел, а мы уже думаем, в какую школу его отдать. Он еще в школу не успел пойти, а мы уже думаем, в какой университет он будет поступать.
Детский взгляд — другой (пока мы их не научили думать иначе). Детский взгляд — это про «здесь и сейчас». Когда маленький ребенок попадает в компанию других детей в песочнице, он тут же начинает играть здесь и сейчас. Он не думает, как через час пойдет домой и какой бутерброд будет там есть… Нам нужно обустраивать нашу жизнь и жизнь наших детей здесь и сейчас.
Именно поэтому нужно проговаривать все вопросы: была скрипка, а будет плавание; или не плавание, а рисование; или не рисование, а игра на барабанах. Или вообще ничего не будет, просто пойдем в городской сад птичек кормить. Снова: это очень важно. Потому что в противном случае невольно, пусть и из самых лучших побуждений, мы лишаем наших детей жизни. Жизни прямо сейчас. Это звучит страшно, но это правда.
Мы говорим: «Нужно переждать». Что переждать? А если мне 14 или 15 лет? Вообще-то мне уже пора влюбиться в первый раз. Мне пора на другой уровень дружбы переходить с друзьями. Я все лучше узнаю себя и наконец понимаю, что люблю больше, а что — меньше. Я не могу это отрезать, вычеркнуть и сказать: «Остановись, мгновенье. Ты прекрасно (или ужасно)». Мне говорят: «Вернемся через полгода, через год, через два — вот тогда заживем!» Но это совершенно невыносимо. Потому что совсем неясно, что делать, и от этого может случиться фрустрация, даже депрессия. Ведь когда это «тогда заживем» наступит, станет понятно, сколько всего в жизни было пропущено. Пропущено именно в человеческом, личностном плане. А как потом это наверстать?
Так что нужно говорить правду. И при этом говорить о том, что мы вместе — и как это важно, что мы вместе; о том, что мы можем делать и делаем сейчас, как мы друг друга поддерживаем, вытаскиваем, как мы осваиваемся и двигаемся вперед.
✽ ✽ ✽
«Любовь в условиях турбулентности» Димы Зицера — на платформе 24.
✽ ✽ ✽
Есть главный принцип — говорить нужно правду. Мне трудно придумать исключения. Давай проверим, как может выглядеть эта правда. Поиграем в такой разговор:
«Когда мы вернемся домой?» — «Я не знаю».
Это очень важная правда. Она может бесить, вызывать злость, слезы, может разочаровывать, но это правда. Что же с этим делать? Так и оставить? Конечно, нет. Мы не можем знать, когда мы вернемся. Но мы можем точно знать, как будем жить здесь.
Это важнейший момент. Даже в твоем вопросе есть взрослый взгляд и детский взгляд. Взрослый взгляд — это все время про «что будет дальше?». У нас ребенок в детский сад пошел, а мы уже думаем, в какую школу его отдать. Он еще в школу не успел пойти, а мы уже думаем, в какой университет он будет поступать.
Детский взгляд — другой (пока мы их не научили думать иначе). Детский взгляд — это про «здесь и сейчас». Когда маленький ребенок попадает в компанию других детей в песочнице, он тут же начинает играть здесь и сейчас. Он не думает, как через час пойдет домой и какой бутерброд будет там есть… Нам нужно обустраивать нашу жизнь и жизнь наших детей здесь и сейчас.
Именно поэтому нужно проговаривать все вопросы: была скрипка, а будет плавание; или не плавание, а рисование; или не рисование, а игра на барабанах. Или вообще ничего не будет, просто пойдем в городской сад птичек кормить. Снова: это очень важно. Потому что в противном случае невольно, пусть и из самых лучших побуждений, мы лишаем наших детей жизни. Жизни прямо сейчас. Это звучит страшно, но это правда.
Мы говорим: «Нужно переждать». Что переждать? А если мне 14 или 15 лет? Вообще-то мне уже пора влюбиться в первый раз. Мне пора на другой уровень дружбы переходить с друзьями. Я все лучше узнаю себя и наконец понимаю, что люблю больше, а что — меньше. Я не могу это отрезать, вычеркнуть и сказать: «Остановись, мгновенье. Ты прекрасно (или ужасно)». Мне говорят: «Вернемся через полгода, через год, через два — вот тогда заживем!» Но это совершенно невыносимо. Потому что совсем неясно, что делать, и от этого может случиться фрустрация, даже депрессия. Ведь когда это «тогда заживем» наступит, станет понятно, сколько всего в жизни было пропущено. Пропущено именно в человеческом, личностном плане. А как потом это наверстать?
Так что нужно говорить правду. И при этом говорить о том, что мы вместе — и как это важно, что мы вместе; о том, что мы можем делать и делаем сейчас, как мы друг друга поддерживаем, вытаскиваем, как мы осваиваемся и двигаемся вперед.
✽ ✽ ✽
«Любовь в условиях турбулентности» Димы Зицера — на платформе 24.
❤3👍2💔1
Новая книга журналиста и писателя Михаила Зыгаря «Темная сторона Земли» — подробное документальное исследование последних 30 лет существования Советского Союза и одновременно личный взгляд на путь страны от победы в космической гонке — кульминации развития советской империи — до череды кризисов, перестройки и полного краха.
В центре внимания автора не экономические и политические процессы, а судьбы конкретных людей — современников и участников исторических событий, изменивших страну и мир, — их смелость, мечты, слабости и ошибки. Возможно, это лучший способ понять что-то в прошлом. Среди героев книги — Михаил и Раиса Горбачевы, Евгений Евтушенко, Юрий Гагарин, Владимир Высоцкий и Марина Влади, Алла Пугачева, Александр и Наталья Солженицыны, Гарри Каспаров, Андрей Сахаров и Елена Боннэр, Сергей Параджанов, Джоанна Стингрей и Борис Гребенщиков, Виктор Цой, Ингеборга Дапкунайте, Борис Ельцин и другие.
Это книга о том, как миллионы жителей бывшего Советского Союза сделали сложный выбор и вместе разрушили страшную диктатуру, которая до последнего выглядела незыблемой, но на деле оказалась отнюдь не вечной.
«Темная сторона Земли» — на платформе 24.
В центре внимания автора не экономические и политические процессы, а судьбы конкретных людей — современников и участников исторических событий, изменивших страну и мир, — их смелость, мечты, слабости и ошибки. Возможно, это лучший способ понять что-то в прошлом. Среди героев книги — Михаил и Раиса Горбачевы, Евгений Евтушенко, Юрий Гагарин, Владимир Высоцкий и Марина Влади, Алла Пугачева, Александр и Наталья Солженицыны, Гарри Каспаров, Андрей Сахаров и Елена Боннэр, Сергей Параджанов, Джоанна Стингрей и Борис Гребенщиков, Виктор Цой, Ингеборга Дапкунайте, Борис Ельцин и другие.
Это книга о том, как миллионы жителей бывшего Советского Союза сделали сложный выбор и вместе разрушили страшную диктатуру, которая до последнего выглядела незыблемой, но на деле оказалась отнюдь не вечной.
«Темная сторона Земли» — на платформе 24.
❤🔥3❤2👍2😱1
Книга историка и политолога, профессора Оксфордского университета Тимоти Гартона Эша — увлекательный рассказ о современной истории Европы от окончания Второй мировой войны и до наших дней. Опираясь на обширный документальный материал, интервью с политическими лидерами и обычными людьми, а также на собственные воспоминания, автор — свидетель и участник важнейших событий европейской истории последних пятидесяти лет, — создает точный и яркий обзор ее важнейших этапов: итогов войны и раскола континента на Запад и Восток, курса на объединение, создания Европейского союза и кризисов XXI века, среди которых — финансовые потрясения, Брэкзит и война в Украине.
«Невероятно увлекательная книга: вдумчивая, честная, открытая, самокритичная. Автор рассказывает историю Европы конца ХХ и начала XXI века — как, выйдя из ада войны в 1945 году, она медленно восстанавливалась и перестраивалась, освобождалась и объединялась, чтобы приблизиться к идеалу Европы „единой, свободной и мирной“. А теперь снова переживает нелегкие времена». — SUNDAY TIMES
«Европа: долгий путь от 1945 года до наших дней» — на платформе 24.
«Невероятно увлекательная книга: вдумчивая, честная, открытая, самокритичная. Автор рассказывает историю Европы конца ХХ и начала XXI века — как, выйдя из ада войны в 1945 году, она медленно восстанавливалась и перестраивалась, освобождалась и объединялась, чтобы приблизиться к идеалу Европы „единой, свободной и мирной“. А теперь снова переживает нелегкие времена». — SUNDAY TIMES
«Европа: долгий путь от 1945 года до наших дней» — на платформе 24.
❤3👍1
Проект «Ковчег» делится любимыми книгами, которые можно найти на платформе 24.
«Ковчег» ежедневно помогает россиянам в эмиграции — поэтому нам важно понимать проблемы, с которыми сталкиваются уехавшие из России люди, даже если личный опыт нашей команды в чем-то отличается. Нам также важно понять, как мы оказались в мире, где никак не заканчивается 24 февраля. Поэтому читаем много исторической литературы, которую рекомендуем и вам. Книга — лучший способ взбодриться после тяжелого и эмоционально нагруженного рабочего дня.
«Велосипедная улица, 51» Коли Сулимы
Читая эту книгу, кажется, что погружаешься в личный дневник автора: вместе с ним сталкиваешься с типично эмигрантскими трудностями, смеешься над внутренними диалогами и неловкими разговорами.
Это книга, в которую смотришь как в зеркало, — читая ее, неизбежно понимаешь, что ты не один со всеми этими постоянными проблемами — сейчас это понимание особенно важно для всех нас.
«Сделка с дьяволом» Себастьяна Хафнера
Написанная доступным языком историко-аналитическая книга об отношениях между Германией и Советским Союзом в период с 1917 по 1941 год.
Немецкая перспектива автора дополняет сложившийся в российском контексте взгляд на события этой эпохи, позволяет сделать разговор о них глубже и интереснее, из-за чего книга становится особенно ценной для эмигрантов и тех, кто хочет по-новому взглянуть на уже, казалось бы, знакомый исторический период.
«Война и наказание» Михаила Зыгаря
Эта книга развенчивает мифы об отношениях России и Украины, укоренившиеся в сознании многих людей, прошедших российскую школу и университет, предлагает новую, возможно, непривычную перспективу и помогает понять контекст событий, происходящих последние четыре года.
Книгу приятно читать, она может затянуть на несколько дней и занять все ваше свободное время.
«Наш бизнес — смерть» Ильи Барабанова и Дениса Короткова
Книга о самой известной российской частной военной компании — ЧВК «Вагнер». Все мы много слышали о ней в последние годы, но группировка появилась задолго до 24 февраля. Книга охватывает ее историю от «зачищения» неугодных Кремлю полевых командиров на Донбассе до пригожинского бунта — историю, которая оказывается тесно переплетенной со всей историей современной России.
«Когда ты вернешься в Москву?» Дарьи Тихоновой
Близкая многим личная история эмиграции, в которой нашлось место и сложному выбору, и семейной драме, и экстренному отъезду. И, что особенно важно, любви и оптимизму, которых так часто не хватает в тяжелые рабочие будни.
🔥3❤1
Одиннадцать лет назад был убит Борис Немцов. Публикуем фрагмент из книги Михаила Фишмана о жизненной траектории политика. В середине 1990-х, на фоне первой чеченской войны, Немцов за десять дней собрал около миллиона подписей с требованием остановить боевые действия и лично передал их Ельцину. Спустя почти двадцать лет эта же последовательная антивоенная позиция приведет Немцова к осуждению войны в Украине, развязанной Путиным в 2014 году, и к подготовке Марша мира, который будет назначен на 1 марта 2015 года и после убийства политика станет шествием его памяти.
✽ ✽ ✽
К январю 1996 года положение дел в Чечне стало меняться драматическим для Москвы образом. Перемирие, о котором военные и Дудаев договорились после теракта в Буденновске, худо-бедно продержалось всего пару месяцев. … С декабря отряды Дудаева снова брали одно село за другим, демонстрируя и России, и всему миру, что российские войска не контролируют республику. Они даже взяли штурмом и дольше недели удерживали Гудермес, второй город в Чечне, нанеся огромный урон федеральным силам. Из Чечни в Россию снова пошли гробы, много гробов, в самой Чечне гибли под бомбежками мирные люди, а в Москве чиновники и военачальники не понимали, что делать дальше. С начала войны прошел год, а конца ей так и не было видно.
Будь Немцов по-прежнему назначенным, а не избранным губернатором, он, возможно, и не дал бы хода идее, которую вынашивал уже много месяцев – собрать под призывом завершить войну подписи жителей области. Но теперь Немцов обладал собственной легитимностью. И он решился. «Тогда была свобода, – вспоминал Немцов, – я мог против войны хоть по центральному телевидению выступить. И Ельцин бы это стерпел. Но мне показалось, что надо иначе, с помощью народа, потому что раз люди протестуют, надо, чтобы их голоса были услышаны». В обращении к президенту Немцов не предлагал конкретных механизмов и действий. Это было своего рода воззвание:
«Многие месяцы подряд в Чечне не переставая льется кровь и гибнут люди. Многие месяцы, словно открытая рана, Чечня причиняет боль всей России, теряющей своих сыновей. Только в нашей области уже сорок три семьи посетило тяжкое горе утраты, но это еще не полный счет. Новых жертв требует беспощадный молох войны. Повторение трагедии Буденновска в Кизляре – постыдное свидетельство того, что мы все становимся заложниками непримиримого военного противостояния. Насилие, порождаемое насилием, вызывает лишь разгул свирепого терроризма и варварства. Кровопролитие должно быть остановлено самым решительным образом. Без этого невозможно добиться прекращения вражды и обеспечить стабильный мир. Мы призываем Вас, господин Президент, приложить все усилия, принять все меры, чтобы пресечь военные действия с обеих сторон, более всего дорожа жизнью сограждан и честью страны. Пусть точкой отсчета Чеченского умиротворения станет последний выстрел в этой пагубной для России войне».
Это был политический жест, привлекший всеобщее внимание, – пожалуй, первый такой жест в карьере Немцова: одно дело экспериментировать с реформами у себя в области, совсем другое – публично вмешиваться в решение государственной проблемы, которую власть не в состоянии решить. Если бы довелось собирать подписи не у себя дома, а по всей стране, то он привез бы не миллион, а миллионов сорок, сказал Немцов Ельцину.
Ельцин был в шоке:
– У меня к тебе один вопрос: это подписи за меня или против?
Я ответил:
– Это зависит от ваших действий. Остановите войну в Чечне – значит, за вас, нет – значит, против.
Остановить войну, конечно, не значило решить тяжелейшую проблему, в которую превратилась Чечня, и призыв Немцова не содержал рецепта ее решения. Тогда его не было ни у кого. План – и Немцова, и Явлинского, и других демократических политиков – заключался в том, что нужны переговоры и поэтапный вывод войск. Призыв к Ельцину действительно отражал переживания всей страны: когда же это закончится? Вопрос имел не столько политическое, сколько нравственное измерение.
✽ ✽ ✽
«Преемник» Михаила Фишмана — на платформе 24.
✽ ✽ ✽
К январю 1996 года положение дел в Чечне стало меняться драматическим для Москвы образом. Перемирие, о котором военные и Дудаев договорились после теракта в Буденновске, худо-бедно продержалось всего пару месяцев. … С декабря отряды Дудаева снова брали одно село за другим, демонстрируя и России, и всему миру, что российские войска не контролируют республику. Они даже взяли штурмом и дольше недели удерживали Гудермес, второй город в Чечне, нанеся огромный урон федеральным силам. Из Чечни в Россию снова пошли гробы, много гробов, в самой Чечне гибли под бомбежками мирные люди, а в Москве чиновники и военачальники не понимали, что делать дальше. С начала войны прошел год, а конца ей так и не было видно.
Будь Немцов по-прежнему назначенным, а не избранным губернатором, он, возможно, и не дал бы хода идее, которую вынашивал уже много месяцев – собрать под призывом завершить войну подписи жителей области. Но теперь Немцов обладал собственной легитимностью. И он решился. «Тогда была свобода, – вспоминал Немцов, – я мог против войны хоть по центральному телевидению выступить. И Ельцин бы это стерпел. Но мне показалось, что надо иначе, с помощью народа, потому что раз люди протестуют, надо, чтобы их голоса были услышаны». В обращении к президенту Немцов не предлагал конкретных механизмов и действий. Это было своего рода воззвание:
«Многие месяцы подряд в Чечне не переставая льется кровь и гибнут люди. Многие месяцы, словно открытая рана, Чечня причиняет боль всей России, теряющей своих сыновей. Только в нашей области уже сорок три семьи посетило тяжкое горе утраты, но это еще не полный счет. Новых жертв требует беспощадный молох войны. Повторение трагедии Буденновска в Кизляре – постыдное свидетельство того, что мы все становимся заложниками непримиримого военного противостояния. Насилие, порождаемое насилием, вызывает лишь разгул свирепого терроризма и варварства. Кровопролитие должно быть остановлено самым решительным образом. Без этого невозможно добиться прекращения вражды и обеспечить стабильный мир. Мы призываем Вас, господин Президент, приложить все усилия, принять все меры, чтобы пресечь военные действия с обеих сторон, более всего дорожа жизнью сограждан и честью страны. Пусть точкой отсчета Чеченского умиротворения станет последний выстрел в этой пагубной для России войне».
Это был политический жест, привлекший всеобщее внимание, – пожалуй, первый такой жест в карьере Немцова: одно дело экспериментировать с реформами у себя в области, совсем другое – публично вмешиваться в решение государственной проблемы, которую власть не в состоянии решить. Если бы довелось собирать подписи не у себя дома, а по всей стране, то он привез бы не миллион, а миллионов сорок, сказал Немцов Ельцину.
Ельцин был в шоке:
– У меня к тебе один вопрос: это подписи за меня или против?
Я ответил:
– Это зависит от ваших действий. Остановите войну в Чечне – значит, за вас, нет – значит, против.
Остановить войну, конечно, не значило решить тяжелейшую проблему, в которую превратилась Чечня, и призыв Немцова не содержал рецепта ее решения. Тогда его не было ни у кого. План – и Немцова, и Явлинского, и других демократических политиков – заключался в том, что нужны переговоры и поэтапный вывод войск. Призыв к Ельцину действительно отражал переживания всей страны: когда же это закончится? Вопрос имел не столько политическое, сколько нравственное измерение.
✽ ✽ ✽
«Преемник» Михаила Фишмана — на платформе 24.
❤2👍2😢2
По просьбе 24 Борис Грозовский — журналист, экономический обозреватель, редактор сайта «Страна и мир», автор телеграм-канала @EventsAndTexts рассказывает о своих недавних читательских впечатлениях.
«Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину» Ильи Венявкина
→ Книга доступна на 24
«Разговор со временем: статьи — интервью — пародии» Ильи Мильштейна
«Величайшая антропологическая. Россия, ставшая страной без будущего» Андрея Колесникова
«Российско-украинская война. Возвращение истории» Сергея Плохия
«Литературная политика Третьего Рейха: книги и люди при диктатуре» Яна-Питера Барбиана
«Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину» Ильи Венявкина
Нужно признать ответственность: война — это не только Путин. Идеи, лежащие в ее основе, пронизывают различные социальные институты и все общество. Для войны нужны генералы, отдающие приказы, экономисты, зарабатывающие деньги, священники, благословляющие солдат на вторжение, чиновники, устанавливающие новый порядок на захваченных территориях, пропагандисты и сатирики, которые расчеловечивают «врагов». Они действуют в согласии со своими убеждениями и представлениями. Генеалогию этих убеждений Венявкин показывает через биографии девяти человек, которые внесли вклад в формирование идей и практик, материализовавших войну. «Обыкновенный путинизм» можно заметить и в себе: в склонности к насилию, в презрении к чужому мнению, в готовности «делать свое дело» и не задумываться, кому и зачем оно нужно.
→ Книга доступна на 24
«Разговор со временем: статьи — интервью — пародии» Ильи Мильштейна
Создатель бесценной библиотеки ImWerden Андрей Никитин-Перенский издал сборник статей Ильи Мильштейна — журналиста, колумниста «Свободы», «Граней», а до того — «Нового времени» и «Огонька». По ироничным, жестким, аналитически точным, поэтичным текстам Мильштейна, сделанным с довлатовским вниманием к слову, можно изучать последние 40 лет истории России. И даже будущее: «Но настанет день, когда россияне узнают правду: и про войну, как выяснится, им врали, и про Америку, и про Европу, и про Украину, причем сам Путин тоже врал! Преодолевая очередной культ личности и борясь с его последствиями, граждане сурово осудят лгунов и обмана не простят. „Сталина на них нет“, скажут россияне».
«Величайшая антропологическая. Россия, ставшая страной без будущего» Андрея Колесникова
Эта катастрофа — рукотворное помутнение массового сознания. Люди очень быстро приспосабливаются, начинают играть по правилам, итог — морально-психологическая деградация и погружение в неототалитаризм. Режим требует от населения все большего: молчать и не участвовать уже недостаточно. Летопись помрачения Колесников ведет из Москвы, показывая, как путинское ретро-государство убивает будущее, ведя с ним войну за прошлое.
«Российско-украинская война. Возвращение истории» Сергея Плохия
Первая половина книги — долгая предыстория войны, вторая (менее удачная и оригинальная, на мой взгляд) посвящена событиям 2021–23 годов. Плохий — выдающийся историк, прекрасно выстраивающий нарративы. О знакомых российскому читателю событиях он говорит с украинской точки зрения: зарождение русского государства в Киеве оказывается мифом, а болезненная фиксация русских царей на «собирании земель» вызывает у украинцев (и Плохия) недоумение. Главную мысль книги можно сформулировать так: стремление Украины к независимости оказалось столь же сильным, как рессентимент постсоветской России, и это сделало войну неизбежной.
«Литературная политика Третьего Рейха: книги и люди при диктатуре» Яна-Питера Барбиана
Преступления гитлеровской Германии и преодоление нацистского прошлого стали для современного российского читателя эвфемизмом, заменяющим разговор о себе. Сожжение книг в 1933 году обсуждать можно, в отличие от изгнания книг «иноагентов» из магазинов и с маркетплейсов. Барбиан показывает, как нацисты организовали власть над печатным словом: контроль над писателями, цензуру и пропаганду. Геббельс, главный по пропаганде, старался не только индоктринировать немцев, но и «поддерживать в народе хорошее расположение духа», развлекать и снимать напряжение, чтобы большинство продолжало жить в «нормальном мире». Уроки не забыты.
👍3❤2🙏1