Хороший разбор Politico предстоящих парламентских выборов в Венгрии, которые пройдут уже 12 апреля. Впервые за 15 лет Виктору Орбану и его партии «Фидес» грозит поражение на выборах. Уже больше года оппозиционная партия «Тиса» во главе с Петером Мадьяром обгоняет в опросах партию власти. По данным агрегатора поллстеров того же Politico, партию «Тиса» поддерживает 49% респондентов, а «Фидес» — 38%. Другие оппозиционные партии волочатся в конце рейтинга. Некоторым может показаться, что исход выборов предрешен — но все куда сложнее.

Все-таки на стороне «Фидес» остается вполне реальная база сторонников. Но важно даже не это. За 15 лет власти Орбан и команда серьезно перестроили институциональную систему Венгрии так, чтобы обеспечить несменяемость власти — об этом можно почитать подробнее по ссылкам ниже.

В 2011-2014 году в стране приняли новую конституцию и серьезно поменяли избирательную систему. Число мандатов в парламенте было сокращено вдвое. Это позволило тотально перекроить границу избирательных округов. Территории, где преобладала поддержка «Фидес», объединялись в компактные округа, а оппозиционные территории наоборот растаскивались по разным округам. Эта недобросовестная технология известна как джерримендеринг. Периодически к ней прибегают разные партии даже в демократиях, вроде США, но в случае с Венгрией перенарезка округов коснулась всей страны и была исполнена тотально в пользу «Фидес». Более того, увеличились диспропорции в размере округов по числу избирателей — тоже несложно догадаться почему. Кроме того, в мажоритарных округах ввели принцип относительного, а не абсолютного большинства, что усилило позиции выдвиженцев от «Фидес»: побеждать стало легче. Был отменен компенсационный механизм, сглаживающий различия между партиями (в Венгрии смешанная избирательная система). На протяжении 2010-х правительство Орбана раздало гражданства этническим венграм в соседних странах, которые принялись дружно голосовать за «Фидес» по почте. В 2021 году была узаконена практика «избирательного туризма» — гражданам разрешили голосовать в округах, где они не проживают. И это я перечислил лишь самые важные нововведения, не касаясь деталей.

Также Орбану и команде удалось взять под контроль Конституционный суд страны и судебную систему, спецслужбы и крупнейшие медиа, которые перешли к лояльным структурам.

Впрочем, несмотря на это, «Тиса» и впрямь угрожает Орбану и «Фидес» — все-таки разрыв в опросах уже значительный. Петер Мадьяр не появился из ниоткуда — он сам выходец из правящих венгерских элит: его бывшая жена — экс-министр юстиции в правительстве Орбана и экс-депутат парламента, сам Мадьяр вышел из партии «Фидес» в 2024 году. Его кампания строится на национал-либеральной платформе — поэтому ему удается так эффективно переманивать к себе консервативных избирателей «Фидес», в отличие от более левой оппозиции. Традиционные тейки лоялистских медиа против оппонентов власти плохо приклеиваются к Мадьяру. Поэтому в ход идет все: от обвинений в работе на Брюссель до откровенной чернухи и попыток залезть в личную жизнь. Против Орбана играют обвинения в коррупции и диктатуре, разочарование в его экономической политике, давление со стороны ЕС. Хороший разбор агитации сторон — здесь.

В ближайшие месяцы нас ждет очень ожесточенная и конкурентная предвыборная гонка в не совсем честных и равных условиях, которая может кончиться чем угодно. Либо «опрокидывающими» выборами (не очень частым явлением), победой «Тиса» и возможным откатом отката демократии (извините, не удержался) — причем в условиях, когда функционеры «Фидес» уже расставлены по многим постам, а Орбан будет пытаться остаться у власти, возможно, на другой должности. Либо победой «Фидес» с помощью любых доступных властям трюков — тоже с непонятными последствиями.

Кстати, один из моих любимых тропов любой избирательной кампании «Фидес» и Орбана — это игра партии власти на противопоставлении «Западу» и «глобалистам».

Так, к парламентским дебатам об ужесточении закона о НКО и выборам 2018 года власти активно раскручивали историю, якобы есть некий «план Сороса» по ввозу в страну миллионов мигрантов и уничтожению традиционного венгерского образа жизни. По всей стране за госсчет развесили баннеры «Общенациональное обсуждение плана Сороса: не допустим его [реализации], не высказав свою позицию!». Никакого плана, понятное дело, не существовало — зато «Фидес» удалось развернуть агитационную кампанию против образа внешнего врага за бюджетные деньги. Иронично, что сам Орбан в 1980-х учился в Великобритании на стипендии от Сороса, а многие другие члены тогда еще молодежного движения «Фидес» получали его поддержку.

К выборам в Европарламент 2019 года к Соросу добавился тогдашний председатель Еврокомиссии Жан-Клод Ю́нкер.

В этом году «Фидес» повторила этот трюк, уже поместив на баннер Зеленского и еврочиновников для продвижения некой петиции за отмену помощи Украине — тоже за госсчет. Зачем правительству, уже обладающему большинством в парламенте, подписи для реализации политики, никто не объясняет — вероятно, кампания нужна для сбора контактов сторонников под выборы и поддержки нарративов партии.

Теперь панчлайн. За вычетом отчислений в общеевропейский бюджет, только в 2014–2020 годах Венгрия получила от ЕС субсидий на 24,6 млрд евро. Европейские деньги составили 3,3% ее годового ВВП за 11 лет и серьезно помогли Орбану и «Фидес» поддерживать свою популярность вплоть до последних лет.

Еще в прошлом году некая частная компания, созданная незадолго до старта агитационной кампании, оплатила рекламные постеры и баннеры в соцсетях с карикатурой на Зеленского и лидера оппозиции Петера Мадьяра, пытаясь уличить последнего в проукраинской позиции.

Как мы видим, каждый раз повторяется одна и та же схема: под выборы для раскрутки «Фидес» проводится агитационная чернушная кампания, оплаченная из государственного бюджета или мутными частными лицами, формально не связанная с правящей партией, но поддерживающая ее агитационные тропы. В ней формируется образ врага, против которого следует объединиться вокруг власти: глобалисты, евробюрократия, мигранты, Украина и прочие. А оппозиция приравнивается к этим силам.

В Северной Корее глава государства сидит пожизненно. И в Южной Корее глава государства сидит пожизненно. Но есть нюанс.

В начале недели коллега по Телеграму поделился фрагментом эссе Ричарда Ханании о том, почему в последнее время многие публичные спикеры, называющие себя либертарианцами, вдруг втопили за авторитаризм: поддержку «базовых» диктаторов, «сильных» политических лидеров, чрезвычайные полномочия государства, коллективизм, ведение политики любыми средствами и принцип «никакой свободы врагам свободы».

Несмотря на то, что оригинальный материал посвящен американской политике, схожие процессы можно наблюдать и в отечественном инфопузыре. Мне показалось, что текст Ханании будет любопытен, в том числе, русскоязычным читателям — в особенности симпатизирующим идеям индивидуальной свободы. Поэтому выложил в открытый доступ (что редкость — цените!) перевод колонки на русский — приятного прочтения!

Читать в Телеграме

Читать на Бусти

Читать на Патреоне

Свои же личные соображения на этот счет я высказывал на этом стриме — посмотрите, если еще нет. Мне кажется, он неплохо состарился.

Сил и поддержки Александру Владимировичу — очень печально все это. Александр Кынев — один из самых известных экспертов по российской региональной политике.

В свое время выкладывал список наиболее примечательных работ — можете ознакомиться.

В общих красках о том, как демократии регулируют интернет, писал тут. А большую статью о том, как менялась роль интернета в политике, ждите от меня к четвергу.

​​Интернет по паспорту: почему CDU/CSU и SPD согласились зарегулировать соцсети?

В немецкой политике давно не было темы, которая бы, с одной стороны, так легко сплотила правящие партии и так аутентично вписалась в общеевропейский тренд — с другой. Речь о цензуре: на федеральном съезде христианских демократов (CDU) делегаты поддержали запрет социальных сетей для лиц, не достигших 14-летнего возраста. Для подростков от 14 до 16 лет будет предусмотрен особый режим, но вектор прежний: государство намерено установить возрастной порог и обеспечить его через обязательную верификацию.

Социал-демократы занимают схожую позицию: доступ с 14 лет, «облегчённые версии» до 16 и санкции для провайдеров. Проверка возраста в перспективе может быть связана с общеевропейской цифровой идентичностью EUDI-Wallet, но закон имеет перспективу уже в рамках нынешней коалиции, например, в следующем году — после заключения профильной комиссии.

Канцлер Фридрих Мерц лично поддержал инициативу и добавил к ней принципиальный элемент — обязательную идентификацию пользователей. Он вдобавок симпатизирует идее «реальных имён в интернете», то есть искоренения анонимности, и предупреждает о «целенаправленном влиянии», включая политические, через алгоритмы и искусственный интеллект. В общем риторика строится вокруг «защиты психического здоровья» и «противодействия дезинформации». А центральным риторическим аргументом стала простая аналогия: если общество регулирует доступ к алкоголю, почему не к цифровым платформам?

Характерно, что Германия не одинока в своем стремлении дополнительно зарегулировать цифровое пространство. Австрия склоняется к планке в 14 лет, Франция — к 15, Португалия и Испания — к 16. Австралия уже ввела запрет для всех младше 16 лет и, по словам немецких сторонников инициативы, «подала пример». На этом фоне, правда, возникает риск регуляторного «лоскутного одеяла» в рамках ЕС. Европейская комиссия долго избегала прямого возрастного лимита, ограничиваясь Законом о цифровых услугах (DSA ) который требует от платформ «соразмерных мер» защиты несовершеннолетних, но не предписывает строгую идентификацию. Теперь давление со стороны государств может подтолкнуть Брюссель к универсальному решению. Тем более, что Европейский парламент также призывает к этому.

Критики, в основном с крайнего правого фланга, предупреждают о фактических попытках ввести политическую цензуру и подорвать свободную общественную дискуссию, ведь Instagram и TikTok — это «новая Агора». Удивительное единение правящих политиков, в свою очередь, связано с невозможностью завоевать умы молодежи в цифровой среде; эмпирика действительно подтверждает, что агитационный материал старых «народных» партий уступает в просмотрах и откликах в быстро демократизирующемся интернете, но доминирует на телевидении и в классических медиа. Поэтому дискуссия выходит далеко за рамки простого вопроса о защите несовершеннолетних и характеризуется классическим идеологическим диспутом об универсальности свободы слова и пределах государственного вмешательства.

@BundeskanzlerRU

Интернет: от «технологии освобождения» до цифрового авторитаризма

Когда-то на рубеже веков интернет считался технологией, которая навсегда изменит политику. В демократиях граждане будут активнее участвовать в политической жизни благодаря электронному голосованию: новая фича повернет вспять негативный тренд падения явки на выборах, особенно среди молодежи, и включит в принятие решений широкие слои населения. Политики и избиратели наконец смогут общаться друг с другом напрямую, минуя традиционные медиа. Проникновение интернета в остальной мир подорвет монополию диктатур на информацию, разрушит оковы цензуры и поможет гражданам авторитарных стран самоорганизовываться — поэтому в будущем нас ждет новая волна демократизации.

На протяжении 2000-х прогнозы технооптимистов начали сбываться. Одна страна за другой стала экспериментировать с электронным голосованием. Мир увидел подъем множества новых интернет-медиа, которые начали отбирать читателей у традиционных СМИ. Появились первые соцсети, куда стали заходить политики и чиновники — наступила невиданная доселе эпоха прозрачности, когда избиратель мог следить за государственными деятелями в режиме реального времени и даже общаться с ними напрямую. В 2010–2012 годах по Ближнему Востоку и Северной Африке прокатилась волна протестов, которая в некоторых случаях привела к падению, казалось бы, незыблемых диктатур — в историю она вошла как Арабская весна. Соцсети сыграли ключевую роль в протестах: они стали площадками для координации массовых акций, обмена альтернативной информацией в обход подцензурных медиа. Пока сотни тысяч египтян протестовали на площади Тахрир против диктатуры Хосни Мубарака, десятки миллионов людей следили за ними в интернете.

Однако затем что-то сломалось. Авторитарные режимы постепенно научились контролировать интернет и даже использовать его себе на пользу. Шатдауны, цензура, цифровая слежка, фейки, фабрики троллей и ботов и, наконец, «суверенный интернет» — в наше время все это стало обыденностью для миллиардов людей.

У демократических стран тоже не все в порядке: их захлестнули дискуссии о том, может ли интернет приводить к власти будущих диктаторов, поляризовать общество, использоваться автократиями для вмешательства во внутренние дела. Деплатформинг, цензура, борьба с анонимностью в сети — все это коснулось и демократий.

Спустя 25 лет становится ясно, что интернет не стал той самой «технологией освобождения». А когда-то глобальная сеть все больше «балканизируется»: распиливается национальными государствами на собственные секции. История интернета — хороший повод поговорить о том, почему любые технологии, даже самые «прогрессивные», сами по себе ничего не меняют, если правила, определяющие работу политической системы, остаются прежними. Или все же меняют?

Читать на Бусти

Читать в Телеграме

Читать на Патреоне

Убийство Хаменеи

Убийство Али Хаменеи как Верховного руководителя - это, безусловно, значимый момент в иранской истории. Предыдущий Верховный руководитель, Хомейни, умер своей смертью, от старости, в 1989 г.

Что тут важно понимать. Иранский режим высоко институционализирован, и сама по себе смерть руководителя не приведёт к его демонтажу. На пока что я вижу реальным только вариант с реформами внутри страны.

По ст. 111 Конституции на время отсутствия Верховного руководителя только что был сформирован Руководящий совет, состоящий из президента Масуда Пезешкияна, Главы судебной власти Голям-Хосейна Мохсени-Эджэи и одного из исламских юристов Наблюдательного совета.

Далее Совет экспертов должен избрать следующего Верховного руководителя. Формально им может быть кто угодно из элиты Ирана, требований к наличия религиозного статуса аятоллы нет. Делать ставки на то, кто именно станет преемником, не вижу смысла. Хаменеи стал Верховным руководителем, будучи 14-м по порядку в списке потенциальных преемников.

Как изменится политический режим Ирана после смерти Хаменеи и выборов нового Верховного руководителя? Пока что неизвестно, слишком мало информации. Скорее всего, у нового руководителя будет меньше репутации и влияния, чем у Хаменеи и Хомейни. А как он будет себя вести, как будет реагировать на его действия остальная элита страны - пока что непонятно.

Кстати, об убийстве диктаторов, но не внешними, а внутренними силами — уже 3 марта в Москве пройдёт лекция об истории покушений на Гитлера. Приходите, если вам интересна эта тема.

На прошлой неделе выкладывал для платных подписчиков лонгрид с детальным разбором того, как менялась роль интернета в политике. В нем я, в частности, рассказывал о феномене цифрового авторитаризма: использования IT автократиями в своих интересах — однако упустил одну важную тему: искусственный интеллект. Широкое использование этой технологии в политике — явление в общем-то относительно новое и пока слабо изученное. Поэтому и литературы о ней пока не очень много. Как раз недавно ознакомился со свежим рисерчем по теме, опубликованном в журнале AJPS: "The limits of AI for authoritarian control" (2026).

Современные автократии одержимы сбором больших данных, которые можно использовать как для организации цензуры, слежки и точечных репрессий — вспомним камеры с системой распознавания лиц и скрининг контента соцсетей — так и для сбора информации о населении: у авторитарных режимов нет ни честных, свободных и конкурентных выборов, ни развитой экосистемы независимых от власти медиа, поэтому им приходится полагаться на анализ опросов, жалоб, соцсетей и всякого такого. Искусственный интеллект как раз и полезен тем, что может эффективно анализировать большие данные — а значит упрощать автократиям жизнь.

Ключевая проблема сбора информации в автократиях — это цензура и самоцензура граждан: в авторитарном контексте они фальсифицируют свои предпочтения, не высказываются напрямую или вообще избегают обсуждения чувствительных вопросов в сети. А значит ИИ, занимающийся, например, поиском политически-нежелательного контента, обучается и работает на основе искаженных данных. Гипотетически это может негативно сказаться на эффективности его работы. Автор статьи называет это authoritarian data problem.

Для проверки своих предположений исследователь провел эксперимент. Он взял датасет из нескольких млн постов в китайской соцсети Weibo и публикаций из китайского сегмента Твиттера за ранний период пандемии COVID-19. Далее с помощью коммерческого китайского сервиса по выявлению «чувствительного» контента — да, такие разработки пользуются спросом в Китае и используются для цензуры платформ — автор присвоил каждой единице контента оценку уровня его «опасности» или «нежелательности» от 0 до 1, где высказывания выше 0,5 интерпретируются как требующие цензуры.

Затем, чтобы смоделировать разные уровни жесткости цензуры или самоцензуры, автор последовательно удалял из выборки наиболее чувствительные сообщения: например, все посты выше 0,6, потом 0,7 и т.д. Далее ИИ отдельно на каждой такой выборке обучался поиску «чувствительного» контента.

Затем автор провел два типа тестирования. В первом случае модель проверялась на данных с тем же уровнем отсечения требующих цензуры постов, что и при обучении. Во втором тест проводился на полной базе сообщений, в которой не удален «опасный» контент. Это дало возможность оценить, как ИИ, обученный на искаженных данных, будет искать «чувствительные» сообщения при внезапном изменении информационной среды, когда критических комментариев становится больше: скажем, в кризисный период, которым была пандемия COVID-19.

Что показали результаты эксперимента: при повышении уровня цензуры данных эффективность работы ИИ падает. Причем интересно, что происходит это в сторону увеличения ложноотрицательных ответов: то есть при наплыве критических комментариев алгоритм, обученный на зацензуренных данных, начинает хуже справляться с поиском «опасного» контента. При добавлении в выборку данных из неподцензурного Твиттера, на которых работает ИИ, его эффективность повышается. Однако разрыв между моделями, обученными на разных уровнях цензуры, все равно остается.

Автор приходит к выводам, что даже использование ИИ не помогает автократам полноценно побороть проблему сбора и анализа информации.

Методология рисерча довольно сложная — надеюсь, хотя бы в моем пересказе вам удалось ее переварить. Но если хотите узнать больше, то можете ознакомиться с оригиналом: он лежит в открытом доступе.

Все так — хотя случай РФ довольно типичен, а не аномален. Но контраст с тем же Китаем поражает, да. Более того: у нас прямо под боком есть тот же Казахстан, где подход отличается кардинально. Об этом у меня в свое время был пост.

Как международные связи и академический обмен могут работать на стабильность авторитарного режима: опыт Казахстана

В отличие от РФ, которая в последние годы сознательно сокращает международные связи в том числе в академической сфере, Казахстан продолжает активно взаимодействовать с внешним миром. Одним из ярких примеров этого является программа «Болашак», учрежденная еще в 1993 году.

«Болашак» предоставляет возможность казахстанским студентам обучаться или стажироваться за рубежом в топовых университетах и организациях мира за счет государства с последующим обязательным возвращением в Казахстан и отработкой стипендии. Официальная задумка программы заключается в том, чтобы повысить человеческий капитал страны и поставить на поток подготовку высококвалифицированных сотрудников для государства и экономики. Как эта дорогостоящая программа помогает казахстанским молодым специалистам понятно, но почему она выгодна для самого режима?

— Формирование лояльной и компетентной элиты. Выпускники программы занимают ключевые позиции в правительстве, бизнесе и академических кругах, становясь частью правящего класса и поддерживая существующую систему. Хотя здесь, справедливости ради, есть некоторые ограничения, вроде сопротивления бюрократии переменам и ограниченных возможностей по трудоустройству и карьерному росту для самих специалистов.

— Контроль над образовательным процессом. Государство жестко регулирует условия получения стипендии и последующего трудоустройства, что минимизирует риски формирования прослойки независимой от властей интеллектуальной элиты. Экономическая зависимость стимулирует лояльность.

— Легитимация режима. «Болашак» работает на позитивный имидж казахстанского государства, как внутри, так и вовне: модернизация, открытость миру, прогрессивность, вот это вот все.

— Защита от утечки мозгов. Требование обязательной отработки стипендии внутри страны снижает риски оттока квалифицированных кадров в другие государства.

На самом деле, далеко не все авторитарные режимы прибегают к активному огораживанию высшего образования и академии от внешнего мира, умело используя международные связи в собственных интересах. Здесь можно вспомнить и Китай, и Сингапур, но Казахстан, само собой, куда для нас ближе и понятнее.

Приметил для себя схожесть двух пропагандистских штампов, которые часто встречаю в медиа — оба в общем-то касаются поддержки населением властей в условиях авторитаризма. Уверен, что и вы много раз с подобным сталкивались.

Первый: «Да какая разница, что эксперименты показывают статистически значимую разницу между ответами респондентов на прямые и непрямые вопросы, все равно большинство Y по опросам поддерживает X».

Второй: «Да какая разница, что результаты выборов фальсифицируют. Даже без фальсификаций кандидат X получил бы больше 50% и выиграл».

Оба этих типовых высказывания вырастают из одного корня — непонимания того, как формируется так называемое «общественное мнение» в автократиях (и результаты голосования — но они как бы вытекают из предпочтений населения). Ну, или банального желания сманипулировать.

И в демократиях, и автократиях позиции граждан формируют прежде всего медиа. В первом случае есть свободный, развитый и конкурентный медиа-рынок: люди потребляют контент из разных источников и так принимают решение занять ту или иную сторону. Во втором случае государственные и лояльные властям медиа находятся в монопольном положении, доминируя на рынке, а возможности их конкурентов ограничиваются цензурой, экономическим давлением и репрессиями. Поэтому рассуждать об «общественном мнении» в автократиях в тех же категориях, что и в демократиях — бессмысленно. Позиции респондентов не следуют из их анализа информации в условиях свободного медиа-рынка. Предпочтения избирателей не конвертируются напрямую в государственную политику, потому что свободных, честных и конкурентных выборов нет. Мы не знаем, какие позиции заняли респонденты, если бы они магическим образом проснулись на следующий день в демократии: рассуждения об этом — чистая демагогия.

То же самое и с выборами. Несвобода, нечестность и неконкурентность выборов в автократиях не сводятся к прямым фальсификациям на избирательных участках. Скажу даже больше: это вообще не главный инструмент получения нужных результатов. Куда важнее — искаженное поле политической конкуренции. Когда власти вовсю пользуются административным ресурсом, доминируют в медиа, перекраивают правила — вроде избирательного и партийного законодательства — в свою пользу, ограничивают возможности оппозиции, не допускают до голосования сильных конкурентов и так далее. Пытаться высчитать «честный» процент правящей партии или политика, исключив предположительные прямые фальсификации из результатов голосования — это, простите, та еще «специальная олимпиада», потому что никакого «честного» процента не существует в природе. В автократиях выборы крадут еще до дня голосования. Как бы голосовали избиратели в иных условиях, не знает никто.

В общем, каждый раз, когда вы слышите что-то подобное, держите в голове, что вам пытаются продать образ несуществующего «большинства», вложить в уста этого «большинства» симпатичную или максимально отвратительную позицию, заставить вас почувствовать себя «отщепенцем» и/или ненависть к этому самому «большинству», либо заставить присоединиться к нему — силу социального давления никто не отменял.

ПРЕЗЕНТАЦИЯ КНИГИ «ГЛУБИННАЯ МЕКСИКА. ОТВЕРГНУТАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ» 🇲🇽
17 марта в 19.00

Книга мексиканского антрополога Гильермо Бонфиля Батальи (1935–1991) вышла в издательстве Ad Marginem в феврале и уже вызвала широкий интерес у исследователей культуры.

Автор пересмотрел понятие «Мексики», раскрыв её двойственную природу:

🔹«Воображаемая Мексика» — проект модернизации по европейским лекалам, далёкий от реальной культурной ткани страны;

🔹«Глубинная Мексика» — подлинная, укоренённая в мезоамериканской цивилизации, отвергнутая элитами, но определяющая жизнь миллионов.

Приглашаем поразмышлять о двойственной природе Мексики и её пути вместе с экспертами Института Латинской Америки РАН:

🔸Александр Шинкаренко — научный редактор книги, кандидат политических наук;
🔸Татьяна Русакова — переводчик книги, кандидат политических наук;
🔸Иван Косиченко — кандидат исторических наук, доцент РГГУ.

📍Мероприятие пройдёт в Книжном клубе Библиотеки иностранной литературы (1 этаж).

👉 Вход по предварительной регистрации

15 марта в Казахстане прошел референдум по вопросу принятия новой конституции. Предсказуемо он завершился принятием нового основного закона: 87% за при явке 73% (как будто кто-то ожидал другого исхода, цифры совершенно обычные для таких политических режимов, которые вообще очень любят принимать конституции на плебисцитах). Разбирать сами законодательные изменения мне не хочется, здесь вы можете почитать неплохое саммари по теме.

Куда более интересным мне кажется рассмотреть это событие как один из эпизодов консолидации нынешнего персоналистского режима, в котором власть сосредоточена в руках узкой группы лиц и держится на неформальных связях, а не устойчивых институтах. Если поправки в конституцию 2022 года фиксировали новое положение дел и переход власти от Назарбаева к Токаеву, то текущие изменения скорее цементируют сложившийся статус-кво, от которого нынешний политический лидер уже может отталкиваться и планировать свое будущее.

По оценкам политологов Геддес, Райт и Франц, персоналистские режимы в среднем живут куда меньше, чем партийные и монархии. Нетрудно догадаться, что Ахиллесова пята персоналистских автократий — это слабо институционализированная процедура передачи власти, завязанная на договоренности внутри элит, а не устойчивые формальные правила. Хороший пример — тот же Казахстан, но 2019-2022 годов, когда уходящий с президентского поста Назарбаев пытался передать этот пост преемнику Токаеву, оставаясь во власти на других должностях, чтобы контролировать транзит. Не получилось. Поэтому после принятия новой конституции вдвойне интересно наблюдать за тем, как вопрос передачи власти будет решать уже сам Токаев после неудачного опыта своего предшественника.

В подобных политических режимах одним из ключевых залогов устойчивости власти является способность первого лица эффективно управлять элитами: чтобы ни одна из групп интересов не получала слишком много власти и не скинула самого лидера.

Здесь я предлагаю обратиться к интересному исследованию "Change for the sake of continuity? Élite politics in post-Nazarbayev Kazakhstan (2019–2023)" (2025). Его авторы проанализировали карьеры 305 представителей политической элиты Казахстана (члены парламента, правительства, администрации президента, главы регионов) с 2016 по 2023 годы, охватив период от отставки Назарбаева (2019) до массовых протестов 2022 года, потери им власти и первых парламентских выборов в 2023 году после конституционных поправок.

Они пришли к выводам, что оба казахстанских лидера занимались активной ротацией элит, часто сменяя людей на своих постах и препятствуя формированию устойчивых групп интересов, которые угрожали бы их власти. Интересно, что даже события 2022 года не привели к радикальному обновлению политической элиты, как это часто бывает при переходе от одного персоналистского режима к другому — перестановки действительно имели место быть, но не очень масштабные. Большинство представителей элит при Токаеве уже занимали важные позиции при Назарбаеве и просто продолжили карьеру при новом лидере. В общем, редкий пример кадровой преемственности в условиях персонализма.

Пока Токаев вполне умело управляется с казахстанскими элитами, что позволяет ему сохранять устойчивость политического режима. Удастся ли ему решить вопрос преемственности власти (или своего пребывания в ней до неопределенного срока) — другой разговор. Об этом, кстати, у меня в свое время выходила большая статья.