Вчера в «Форбс» вышла громкая новость: «Операторы введут плату за использование VPN-сервисов». Если прочесть сообщение дальше заголовка, то станет ясно, о чем конкретно идет речь:

«В частности, операторов связи глава Минцифры попросил ввести плату за использование более 15 Гб международного трафика в месяц на мобильных сетях, сообщил источник Forbes, знакомый с ходом обсуждения. Еще один собеседник Forbes в телекоммуникационной отрасли подтвердил это, добавив, что такая опция должна заработать до 1 мая».

То есть предложение повысить цену за потребление трафика выше лимита касается не просто пользователей VPN, а всего международного трафика мобильного интернета. И это абсолютно иранская история — прямо копипаст один в один. Об этом механизме я рассказывал пару месяцев назад в этом посте об иранском цифровом авторитаризме:

...власти используют экономические стимулы: манипулируют ценами на интернет-трафик, устанавливая более дешевые тарифы на посещение национальных сайтов (или даже бесплатное посещение отдельных сайтов) с помощью госсубсидий. Более того, после массовых протестов 2022–2023 годов государство повысило стоимость внешнего интернета на 34%. Все это нужно для того, чтобы манипулировать поведением потребителей и владельцев сайтов. Первым приходится платить больше за посещение иностранных сайтов или использование VPN. У вторых появляется больше стимулов регистрировать сайты именно в национальном интернете.

Два других механизма, описанных в том посте, тоже воспроизводятся в российских реалиях. Государство сочетает блокировки международных сервисов с экономическим давлением на население, вынуждая его переходить на отечественные аналоги, созданные вне рыночной конкуренции.

Насколько я понимаю, пока что эта мера вместе с рядом других предложений находится на стадии обсуждений. Но выглядит вполне реалистично.

С одной стороны, печально за всем этом наблюдать. С другой, крайне увлекательно отслеживать реализацию собственных предположений о том, в какую сторону будет эволюционировать Рунет.

На фоне обсуждения актуальных событий напоминаю, что уже 11 апреля в Белграде читаю лекцию об истории интернета в политике. Постараюсь дать глобальный контекст и рассказать, что вообще происходит со «всемирной паутиной в мире»: почему столь разные государства взялись ее жестко регулировать.

Буду рад видеть всех сербских. Если вы сами не проживаете здесь, но у вас есть знакомые на месте — поделитесь анонсом с ними. Билеты лучше брать заранее по ссылке в посте.

Блокировки, «суверенный интернет» и цифровая слежка: как интернет (не) стал «технологией освобождения»

Еще в начале XXI века казалось, что «всемирная паутина» радикально изменит политику в лучшую сторону. Демократии станут более открытыми благодаря широкому цифровому участию граждан. Диктатуры лишатся монополии на информацию и уйдут в прошлое. Однако ни тому, ни другому не суждено было сбыться. В наше время автократии используют современные технологии для борьбы с несогласными, а политики в демократических странах обвиняют интернет в подрыве традиционного политического порядка. Как же так вышло?

Узнаете на лекции Александра Бочарова — редактора журнала «Фронда» и автора тг-канала «Политфак на связи».

Купить билет

Когда: 11-12 апреля (сб-вс), 13:00
Где: Белград, Војводе Добрњца 48 | Auditoria

Обманчивая притягательность персоналистских авторитарных режимов: почему поддержка «сильных лидеров» — это политическая лудомания XXI века

За последние десятилетия мы наблюдаем глобальный рост числа персоналистских автократий — политических режимов, в которых власть сосредоточена в руках одного человека (или узкой группы лиц) и держится на неформальных связях. В наше время более 40% авторитарных режимов в мире являются персоналистскими, хотя еще в 1970-х таковых было лишь около 20%. Более того, автократии в целом становятся более персонализированными — даже в тех странах, где у руля изначально находились партии или военная верхушка. Эти процессы охватили самые разные государства, в том числе те, что играют ключевую роль в мировой политике. В конце концов, мы с вами тоже живем при персоналистском режиме.

Правление «сильных» и властных лидеров у многих ассоциируется с порядком, стабильностью, смелыми реформами и успехом. Сторонники подобных режимов любят вспоминать историю экономического бума Сингапура при Ли Куан Ю, нахваливать успехи Найиба Букеле в борьбе с преступностью в Сальвадоре или превозносить Виктора Орбана за его защиту «традиционных ценностей». Но почему-то они не вспоминают о том, к чему обычно приводит правление политиков, чья власть слабо ограничена элитами и обществом.

В этой статье я расскажу о том, что представляют собой персоналистские авторитарные режимы, как они появляются и исчезают, по каким причинам их становится больше, почему этот процесс играет не последнюю роль в дестабилизации мировой политики и почему люди продолжают поддерживать идею «сильного» лидерства, хотя она многократно себя дискредитировала.

Читать на Бусти

Читать на Патреоне

Читать в Телеграме

Уже в это воскресенье, 12 апреля, в Венгрии пройдут парламентские выборы. Большинство опросов показывают лидерство оппозиционной партии «Тиса» во главе с Петером Мадьяром: в среднем 49% против 39%. Среди респондентов, определившихся с выбором и заявляющих о планах участвовать в голосовании, «Тиса» тоже лидирует. Как и в своем предыдущем разборе, я бы не торопился заранее объявлять о гарантированной победе оппозиции.

За последние месяцы мы увидели ровно то, о чем я предупреждал в прошлых постах — острую избирательную кампанию при не совсем честных и равных условиях, характерную для конкурентных электоральных авторитарных режимов.

Государственные ресурсы и традиционные медиа, находящиеся под контролем властей, на полную катушку работают против оппозиции. Политтехнологи «Фидес» окончательно сделали ставку на внешнеполитическую эскалацию. История с ухудшением отношений Венгрии и Украины вокруг прекращения поставок нефти по трубопроводу «Дружба» используется для формирования образа внешнего врага. Оппозиция в открытую обвиняется в работе на Брюссель и Киев. Спецслужбы используются для дискредитации конкурентов. В интернете идет активная агитационная кампания с использованием «фабрик троллей», ИИ и фейков. Насколько все это влияет на общественное мнение в стране до конца неясно, потому что «Тиса» продолжает скорее лидировать в опросах и проводит довольно эффективную кампанию — но здесь я обращаю внимание именно на то, насколько медиа-поле в Венгрии перекошено в пользу одной из сторон.

Однако куда более важная история — это ситуация с электоральными институтами, о которой я писал тут (а здесь можете прочитать хороший разбор на Politico). Так, своеобразная смешанная избирательная система, джерримендеринг, легализованный «избирательный туризм» и голосование венгерской диаспоры в соседних странах могут серьезно изменить расклад выборов. Еще в прошлом месяце оппозиционные журналисты выпустили фильм-расследование «Цена голоса», в котором рассказали о попытках венгерских властей спешно выстроить «политические машины» в бедных сельских регионах на юге и северо-востоке страны: нищему и экономически зависимому электорату предлагают деньги, продуктовые наборы и социальную работу в обмен на голоса.

В общем, если бы мне предложили поспорить об итогах парламентских выборов в Венгрии, я бы не рискнул ставить на победу оппозиции.

Целенаправленное выдавливание с рынка мелких провайдеров — это не какой-то новый тренд. Даже на графике в оригинальном посте видно, что число действующих лицензий стало падать после 2016 года, когда был принят «пакет Яровой»: законодательные изменения, в частности, обязали операторов связи хранить данные пользователей в течение трех лет. В 2019 году был принят закон о «суверенном интернете», который обязал операторов устанавливать инфраструктуру для фильтрации трафики: ТСПУ. В последующие годы к этому комплексу инициатив добавились новые. Все эти меры закономерно ударили по мелким операторам.

Централизация путем выдавливания с рынка малых провайдеров — важный элемент контроля над интернет-трафиком, который когда-то позволил в том же Китае выстроить развитую инфраструктуру блокировок. В России или Иране изначально были довольно конкурентные рынки операторов связи, поэтому государства используют меры экономического давления по сокращению числа провайдеров. Подробнее рассказывал в этой статье.

Виктор Орбан проиграл

Правящая партия «Фидес» уступила на парламентских выборах оппозиционной «Тиса» с разгромным счетом. Сбылись самые оптимистичные прогнозы по отношению к партии Петера Мадьяра: по итогам подсчета 97% голосов «Тиса» забирает 138 мест из 199. Явка на выборах приблизилась к 80% (!) — судя по всему, оппозиции удалось крайне эффективно мобилизовать базу сторонников, что не позволило «Фидес» завоевать победу благодаря нарезанным в пользу себя одномандатным округам, диаспоре и информационной кампании. Это настоящая landslide victory. Вероятно, теперь в руках оппозиции будет конституционное большинство. Эпоха 16-летнего правления Виктора Орбана подошла к концу.

Кажется, мы столкнулись с таким редким явлением, как «опрокидывающие выборы» — когда в условиях электорального авторитаризма оппозиция неожиданно побеждает на голосовании вопреки искаженным правилам игры. Как я уже много раз писал на канале, Венгрия не относится к числу стран, в которых распространены массовые фальсификации: все-таки выборы в ней оставались конкурентными, хоть и проходили в не самых честных условиях. Поэтому сам феномен опрокидывающих выборов и стал возможным.

Одна из самых известных работ, посвященных этому явлению, это исследование Ли Моргенбессера и Томаса Пепински "Elections as Causes of Democratization: Southeast Asia in Comparative Perspective" (2018). В нем они доказали, что в большинстве случаев опрокидывающие выборы оказываются не причиной, а кульминацией демократизации: обычно к моменту их проведения авторитарные режимы уже оказываются на излете, а голосование служит лишь инструментом мягкой передачи власти оппозиции. Какой из двух сценариев реализовался в Венгрии — демократизация или трансфер власти через выборы — хороший вопрос. На мой взгляд, скорее первое: это происходит довольно редко, но может быть объяснено именно «мягкостью» и конкурентностью политического режима в этой стране.

Возможно, теперь Венгрия станет еще одним случаем U-демократизации: когда за откатом демократии следует разворот в обратную сторону. Это как раз весьма частое явление, которым заканчивается большинство эпизодов автократизации. Например, такое мы наблюдали совсем недавно в соседних восточноевропейских государствах: Польше и Чехии. Однако там период автократизации был не столь глубоким, как в Венгрии. В руках «Фидес» остаются значительные ресурсы и важные государственные институты.

Последующая судьба страны зависит от того, получит ли в итоге «Тиса» конституционное большинство или нет. В первом случае у нового правительства появится возможность запустить глубокие институциональные реформы, отменяющие многие меры, появившиеся при Орбане. Во втором случае Венгрию ждет многолетнее противостояние парламентского большинства с наследием своих предшественников без кардинальных институциональных изменений. При любых раскладах теперь венгерская политика станет куда более плюралистичной.

В общем, как и предполагалось, венгерские выборы оказались самыми интересными и значимыми за последнее время.

Пожалуй, моим главным впечатлением от прошедшей кампании стал негатив в адрес многих медиа и спикеров — как российских, так и западных — которые воспринимали выборы в этой стране исключительно через призму мировой повестки, лишая субъектности венгерских политиков и избирателей (хотя, справедливости ради, тема «иностранного влияния» стала одним из центральных агитационных тропов и внутри Венгрии). Одни пытались выставить Петера Мадьяра «проевропейским» лидером или даже «марионеткой» Брюсселя и Киева (лол). Другие открыто называли Орбана «прокремлевским» и «пророссийским», работающим на Москву. За всеми этими разговорами о «геополитике» затерялись главные причины, по которым Орбан потерял власть — а они как раз-таки внутриполитические, как это обычно и бывает.

Вместе с коллегами подготовили подборку каналов о социальных науках. Сам их читаю, поэтому рекомендую ознакомиться:

Research and data analysis — про исследования и цифры о том, как устроено наше общество: психология, социология, экономика, демография, но без занудства — короткие выводы, провокационные инсайты и графики из свежих работ.

Political animals — о политологии, международных отношениях и политической философии с авторским взглядом.

nonpartisan — о политике и социальных науках, которые ее объясняют. Не только новостные заголовки, но и социальные процессы, которые стоят за ними.

Механика истории — об истории с междисциплинарным подходом: закономерности, логика событий и процессов, исторические параллели, неочевидные моменты.

Хижина Дяди Тома — канал, в котором автор знакомит своих читателей с историческими событиями прошлого, рассказывает о сегодняшних политических процессах и погружает в атмосферу Америки красивыми фото- и видео- материалами.

mating animals — мужское/женское через призму эволюционной психологии.

Политфак на связи — канал о политической науке и актуальных процессах: кризисе демократии, цифровом авторитаризме и российской политике. Анализ с опорой на современные академические исследования — без конспирологии, вангования и лишней болтовни.

Глазами географа — про познание окружающего мира через субъективную оптику специалиста-исследователя.
Путевые заметки, географическая «аналитика на коленке», высокая наука и юмор ниже среднего — все в одном флаконе.

«Россию поместили на предпоследнее место по уровню свободы интернета в 2026 году» — или все-таки нет?

Наверняка за последние недели вы натыкались на подобные громкие заголовки в медиа, где РФ по уровню интернет-свободы ставится лишь на одну ступень выше Северной Кореи. Мне стало интересно, на что ссылаются СМИ, поэтому я полез выяснять этот вопрос.

Все эти заметки пишутся со ссылкой на исследование интернет-цензуры компании Cloudwards, которая занимается IT-безопасностью. Мне показалось интересным разобраться в методологии этой работы.

Авторы исследования проанализировали четыре аспекта интернет-цензуры по странам:

— доступность торрентов: ограничен ли доступ к ним;
— доступность взрослого контента: аналогично прошлому пункту;
— уровень политической и гражданской свободы в сети: блокировки соцсетей, средств связи, цензура политического контента, аресты, заключения и атаки на пользователей;
— доступность VPN: насколько легально использовать средства обхода блокировок.

Каждый из этих аспектов оценивался следующим образом:
— полная доступность: 1 балл
— ограниченный доступ: 0,6 балла
— запрет: 0,2 балла
— ограничение доступа и запрет: 0 баллов

Затем баллы суммировались по каждой стране. Из этого складывался рейтинг стран: чем больше баллов — тем более свободная юрисдикция.

Доступность интернет-сервисов проверялась с помощью данных проекта OONI Explorer, который собирает информацию о блокировках по всему миру: он классный, но из-за того, что в одних странах проводится больше измерений, чем в других, данные по ним асимметричные. Законодательные ограничения и положение дел с правами и свободами по государствам собирались из вторичных источников, вроде отчетов НКО и think-tanks, правовых документов — к сожалению, авторы не привели подробного списка сурсов.

То есть исследование полностью построено на данных из вторичных источников.

По формуле подсчета рейтинга видно, что больше всего внимания авторы уделили именно блокировкам в интернете — три из четырех критериев относятся к ним, и лишь один — к политическим вопросам, вроде цензуры или репрессий.

Поэтому страны, которые формально активно блокируют доступ к контенту в сети, «тонут» в этом индексе и оказываются на нижних строчках: порой, ниже довольно закрытых и репрессивных политических режимов. Например, так внизу рейтинга предсказуемо оказываются мусульманские страны. Или, скажем, США оказываются ближе к середине индекса, потому что там на уровне штатов могут активно блокировать контент для взрослых, торренты и так далее. Еще я заметил, что в этом исследовании 0 баллов получают все государства, в которых блокируют VPN или криминализовано их использование — мне показалось странным, что эти два явления смешиваются вместе.

По результатам этого рисчерча РФ набрала всего 4 балла и оказалась на одном уровне с Китаем, Пакистаном и Ираном. 0 баллов набрала лишь Северная Корея. Отсюда и громкие заголовки о том, что по уровню интернет-свобод Россия недалеко ушла от КНДР.

Это все не к тому, что одни исследования «правильные», а другие — нет. Просто у любого рисерча есть свои плюсы и минусы, особенности методологии. И важно помнить об этом, чтобы понимать, откуда появляются подобные выводы.

«Если диктатор проиграл выборы, то он не был диктатором» — пожалуй, самый платиновый тейк последних дней, что попадался мне в сети.

Опрокидывающие выборы в авторитарных режимах, когда оппозиция побеждает вопреки искаженным правилам игры, это редкое, но не невозможное событие. Давайте пройдемся по нескольким самым известным примерам.

С 1973 года в Чили правил военный режим, который пришел к власти путем переворота. Количество убитых хунтой людей оценивается в несколько тысяч, репрессированных — десятками тысяч. Плебисцит 1978 года о доверии Пиночету и референдум о принятии новой конституции 1980 года проходили в условиях цензуры СМИ, запрета оппозиционных партий и массовых фальсификаций итогов голосования. В 1988 году в Чили прошел референдум о продлении президентских полномочий Аугусто Пиночета — 55,99% избирателей проголосовали против. Для придания легитимности голосованию, режим пошел на легализацию части оппозиции и допустил агитацию против. Противники Пиночета воспользовались окном возможности, развернули массовую кампанию и наблюдение. Растеряв поддержку как электората, так и правящей группы в лице собственной хунты, Пиночет ушел со своего поста. Как проигранный в 1988 году плебисцит отменяет то, что происходило перед этим? Никак.

На протяжении 1991-1999 годов в Югославии (вернее, ее осколке в виде СРЮ) правил автократ Слободан Милошевич и его Социалистическая партия. Власти регулярно побеждали на выборах благодаря искаженной избирательной системе, админресурсу, пропаганде и фальсификациям. Оппозиционные медиа сталкивались с цензурой, политические организации подвергались давлению, а массовые протесты разгонялись силой. Случались и политические убийства. Тем не менее, разнообразные оппозиционные партии в стране никуда не делись: порой они даже достигали отдельных успехов. В 2000 году Милошевич проиграл президентские выборы кандидату от объединенной оппозиции Воиславу Коштунице. После массовых протестов, вошедших в историю как Бульдозерная революция, Милошевич ушел в отставку, а конституционный суд пересмотрел итоги голосования: Коштуница был объявлен победителем в первом туре. Как это событие перечеркивает историю прошлых лет? Никак. Просто к 2000 году экономика СРЮ находилась в удручающем положении из-за санкций и неэффективного управления, Сербия потеряла Косово и пережила бомбардировки НАТО, правящая группа окончательно растеряла народную поддержку и стала раскалываться, а оппозиция провела успешную избирательную и наблюдательную кампанию.

В 1965 году группа прокоммунистических военных устроила мятеж в Индонезии — он был подавлен другой группировкой силовиков под руководством генерала Сухарто. Победившая сторона де-факто отстранила от власти правящего диктатора Сукарно: он был помещен под домашний арест, где и умер от истощения. Военные во главе с Сухарто устроили «антикоммунистические» чистки, в ходе которых силовики убили по всей стране около полумиллиона человек — точное число жертв неизвестно до сих пор. Сухарто установил электоральный авторитарный режим, при котором на выборах доминировало общественное движение «Голкар», набиравшее 65-76% голосов. Глава государства избирался подконтрольным парламентом. В 1997 году на Индонезию обрушился финансовый кризис. Страну охватили массовые протесты и беспорядки, а военные, недовольные Сухарто, отказались их подавлять. В 1998 году Сухарто подал в отставку. В 1999 году состоялись очередные парламентские выборы, на которых движение «Голкар» набрало всего 22% (двумя годами ранее оно получило 76%), а оппозиция победила. Ну вы поняли.

Как правило, опрокидывающие выборы становятся кульминацией демократизации — когда авторитарный режим уже разваливается, электоральная процедура оказывается инструментом мягкой передачи власти оппозиции. Бывает и такое, что диктаторы сами совершают ошибку — переоценивают свою популярность и допускают до выборов сильных оппонентов — и так теряют власть.

В общем, автократии действительно регулярно побеждают на выборах. Пока не проигрывают.

Недавно подсчитал, что за время ведения блога у меня накопилось более 40 (!) крупных материалов о политической науке и современной политике, которые я выкладываю на площадки с дополнительным контентом.

Цикл статей об истории российского федерализма. Что такое федерация и какие есть виды федеративных государств. Советские корни РФ: был ли СССР федеративным государством и как его государственно-территориальное устройство повлияло на современную Россию. Как в 1990-х складывались отношения центра и регионов: была ли реальной угроза сепаратизма, как в РФ возникли региональные авторитарные режимы и как они повлияли на откат демократии в стране. Российский федерализм в 2000-е и 2010-е: централизация и «вертикаль власти» — федерализм на бумаге? Будущее российской региональной политики.

Серия материалов о Западных Балканах. Как правило об этом регионе знают лишь отрывистые сведения: что-то слышали про не то социалистическую, не то капиталистическую Югославию, ее распад и последующие югославские войны. Я же рассказываю о политической истории Западных Балкан и современных процессах, о которых обычно мало пишут. Как вообще появилось югославское государство и почему оно развалилось. Как на обломках Югославии появлялись и менялись новые политические режимы, и что происходит с ними сегодня: правда ли Западные Балканы столкнулись с откатом демократии. Многовекторная внешняя политика социалистической Югославии и роль внешних сил в становлении политических режимов в пост-югославских странах. Как и почему Евросоюз, США, Китай и Россия борются за расположение западных балканских стран — и кто из них преуспевает в этом больше всего. Ответ на последний вопрос может вас сильно удивить. Большой цикл статей для всех, кто интересуется вопросами отката демократии, национализмом, популизмом и влиянием мировой политики на внутренние процессы стран региона.

Коллекция предвыборных агитационных материалов. За последние годы я застал сразу несколько кампаний в разных странах мира — где-то работал, где-то трудились мои коллеги, какие-то проходили фоном, но все равно привлекали мое внимание. Этот цикл статей будет интересен всем, кто занимается избирательными процессами или активно следит за ними: политтехнологам, дизайнерам, активистам и просто неравнодушным наблюдателям. Внутри — истории о громких кампаниях, десятки сканов и фотографий агиток разных форматов из моей личной коллекции. Думаю, в ближайшие месяцы буду продолжать этот цикл. Пока в коллекции есть примеры агиток из Израиля, Австрии, Италии и России.

Отдельные заметки — вот лишь несколько из них:

— Что такое авторитарный режим? Как ученые-политологи классифицируют недемократические режимы и как не запутаться в этих понятиях.
— Интернет: от «технологии освобождения» до цифрового авторитаризма. Как менялась его роль в политике на протяжении современной истории.
— Все о военных режимах: как устроить успешный силовой переворот или предотвратить путч. Разбираю книгу Григория Голосова «Власть в погонах» и дополняю ее актуальными исследованиями.
— Продлевать будете? Continuísmo или обнуление. Как политическая история стран Латинской Америки дала много «полезных» примеров автократам по всему миру.
— Что такое «глубинное государство»? Небольшой исторический экскурс в происхождение понятия: от улиц Стамбула до вашингтонских кабинетов.
— Помогает ли международная помощь демократизации? Зачем это государствам и частным акторам, могут ли иностранные деньги повлиять на политический режим.
— Насильственные и ненасильственные протесты. К чему они приводят, какие акции оказываются успешными, а какие — провальными, от чего это зависит? Большой текст о протестах в диктатурах.

Еще я периодически выкладываю переводы статей об актуальных политических процессах и более теоретических вопросах, обзоры книг: как хороших, так и очень плохих.

Подписаться можно на удобной вам площадке:

▪️Бусти
▪️Патреон
▪️Телеграм

Некоторые уровни дают доступ к закрытому чату друзей канала, где я периодически делюсь интересными статьями, путевыми заметками и личными впечатлениями. Благодарю всех за поддержку блога!

Обещал в комментариях под этим постом рассказать, кто лоббировал принятие законопроекта о контроле чатов, и кто оппонировал этой инициативе. К счастью, об этом есть множество журналистских расследований и свидетельств депутатов Европарламента.

Главным публичным лицом инициативы о контроле чатов стала еврокомиссар по внутренним делам Ильва Юханссон, предложившая законопроект в мае 2022 года (Социал-демократическая партия Швеции). С самого начала она подавала идею сканирования переписок европейцев как инструмент борьбы с абьюзом детей. В поддержку законопроекта развернулась широкая информационная кампания, в которой участвовала целая сеть некоммерческих организаций: ECPAT, Eurochild, Missing Children Europe, Internet Watch Foundation, Terre des Hommes, Brave Movement, WeProtect и другие — всех их объединяла повестка борьбы за права детей и поддержка законопроекта, который якобы поможет выявлять запрещенный и опасный контент, не нарушая приватности переписок пользователей. Сторонники инициативы организовывали встречи с европейскими политиками, на которых пытались убедить их поддержать законопроект. В сети развернулась рекламная кампания проекта, направленная на защиту детей.

Как выяснили расследователи из Balkan Insight и Netzpolitik, основным лоббистом законопроекта оказалась американская НКО Thorn, позиционирующая себя как организация по борьбе за права детей, чьими публичными лицами выступали голливудские звезды Эштон Кутчер и Деми Мур. Несмотря на свой некоммерческий статус, Thorn занимается разработкой коммерческого ПО, выявляющего опасный контент: среди его покупателей числятся американские частные компании и МВД США. Отношения Thorn и Ильвы Юханссон были настолько близкими, что представителям компании понадобилось всего лишь 37 минут для согласования встречи с еврокомиссаром, а сама она координировала тезисы своей кампании в поддержку законопроекта с Thorn. Более того, двое бывших сотрудников Европола, ведомства, также поддерживающего проект, перешли работать в Thorn после увольнения.

Не менее интересен бэкграунд и других организаций. Так, WeProtect появилась как инициатива Еврокомиссии, правительства США и МВД Великобритании, а среди ее борда есть представители силовых и других правительственных структур. Eurochild в основном существует на средства Еврокомиссии. Internet Watch Foundation поддерживается британским бигтехом. Многочисленные организации по защите прав детей получали финансирование от швейцарского фонда OAK Foundation (нежелательная организация, деятельность в РФ запрещена), который, кстати, тоже давал средства Thorn: фонд возглавляет бывший американский дипломат, сама НКО основана семьей Паркеров — владельцев сети магазинов duty free.

Онлайн-кампания в поддержку законопроекта была оплачена ЕК: благодаря публичным отчетам X стало известно, что ее авторы таргетировали аудиторию сомневающихся избирателей в странах ЕС, где, по опросам, инициатива воспринималась более негативно, чтобы в итоге заставить Совет ЕС, состоящий из представителей правительств государств-членов, поддержать проект.

Надо сказать, что лагерь противников тоже был разнообразным. В основном его поддерживали разработчики секьюрных цифровых решений: Mozilla, Proton, DuckDuckGo, Signal, Mullvad VPN, частные НКО. Например, вот список доноров правозащитной организации EDRi, ставшей одним из локомотивов кампании против.

В общем, экономисту-австрийцу Йозефу Шумпетеру, автору «минималистского» определения демократии, по которому демократия — это система, в которой элиты конкурируют друг с другом за голоса избирателей на честных выборах, эта история бы точно понравилась.

Пожалуй, самым банальным было бы развернуть здесь критику современной демократии, особенно популярную слева: за проблему «вращающихся дверей» в политике, лоббизм, ограниченную партиципаторность и противоречия между интересами избирателей и их представителей. Все эти явления действительно имеют место быть. Но по сравнению с авторитарными парламентами, где запретительные меры штампуются как пирожки, а важные решения принимаются за закрытыми дверьми, это все небо и земля.

Все изменения режимов в одном графике

Недавно в рамках одного проекта занимался далёкой от меня темой: режимными трансформациями. Помимо прочего, полностью визуализировал датасет Барбары Геддес: все переходы из одного режима в другой с 1946 по 2010гг.

На графике можно посмотреть многоступенчатую картину поэтапных смен режима во всех странах мира. График идёт не по временной линии, а в зависимости от того, сколько раз в стране менялся политический режим. По сути это такая режимная река, где в начале идёт первая трансформация, затем вторая и тд (вплоть до рекордсменки Гаити, пережившей 12 переходов).

Кстати, если вы наведёте на линии, идущие от одних блоков к другим, вы сможете прочитать названия стран, которые прошли трансформацию. Таким образом можно отследить индивидуальный путь каждой страны поэтапно.

Даже невооружённым взглядом на нём можно выявить некоторые закономерности. Например то, что один персоналистский режим редко переходит в другой персоналистский, и чем больше было трансформаций до, тем шанс персонализма меньше. Ну и вообще посмотреть не один переход отдельно, а их совокупность. Иногда важно то, какой путь прошла страна в целом и какие режимы были до, иногда режимы могут возрождаться как бы "через поколение". Этот график позволяет такие вещи уловить.

Надеюсь, это будет вам полезно (ну, или хотя бы залипательно)

Посмотреть можно здесь (потому что его нужно смотреть интерактивно, показанный мной скриншот не очень читабельный): https://tmedrei.github.io/GWF

Почему мы можем переоценивать кризис демократии

В марте я разбирал на канале очередной ежегодный доклад института Varieties of Democracy (V-Dem), посвященного кризису демократии. V-Dem — это один из самых известных проектов, оценивающих состояние демократии в мире. Его авторы опрашивают пул экспертов из разных стран, которые оценивают сотни индикаторов, связанных с тем или иным определением демократии. Затем эти индикаторы складываются в несколько индексов, по которым и оценивают состояние демократии. О том, как работают так называемые индексы демократии, я уже рассказывал здесь.

Политологи любят V-Dem за тщательно проработанную методологию, высокую транспарентность и подробность данных, использование сразу нескольких индексов демократии, каждый из которых отражает разные представления об этом явлении.

Но сегодня я поделюсь некоторой критикой, в частности, их подхода к оценке состояния демократии в мире, и в целом с нарративом о глобальном кризисе демократии.

Первая линия атаки — концептуальная. Для того, чтобы оценить степень «отката демократии», нужно сначала разобраться с тем, что такое демократия. Скажем, политолог Адам Пшеворский, один из теоретиков «минималистского» определения демократии как системы, в которой власть приобретается и сменяется через свободные, честные и конкурентные выборы, критикует сторонников «максималистских» подходов к определению демократического политического режима. Они связывают с демократией сразу множество разных элементов: когда происходит эрозия ряда из них, это влияет на оценку демократии в худшую сторону — хотя политическая система остается конкурентной.

Это видно, например, по тому же последнему отчету V-Dem, в котором много внимания уделено серьезному падению индекса либеральной демократии в США за первый год правления Трампа — хотя индекс электоральной демократии (отражающий «минималистский» подход) упал незначительно. Снижение первого индекса в V-Dem связывают с тем, что законодательная власть в США испытывает проблемы с ограничением исполнительной власти, ростом поляризации и нападками Трампа на медиа и гражданские организации. Тогда как выборы в США остаются свободными, честными и конкурентными.

Здесь на это можно возрастить, что автократизация обычно начинается с, казалось бы, незначительных вещей, не связанных напрямую с качеством выборов — ограничениями свободы слова и ассоциации, усилением исполнительной власти, атаками на медиа, пускай и риторическими. Пшеворский парирует это тем, что современные демократии и правда испытывают ряд вызовов: кризис традиционных партий и партийных систем, популизм и поляризацию. А политики в демократиях регулярно прощупывают границы возможного. Но это не означает, что демократии деградируют.

Вторая линия атаки — методологическая. Здесь я сошлюсь на статью "Measuring Democratic Backsliding" (2024). Ее авторы пишут о следующих проблемах с оценкой состояния демократии в мире проектами, вроде V-Dem. Так называемые «индексы демократии» — это экспертные опросы, которые могут страдать от предвзятости участников. Например, мнение экспертов может зависеть от медиа: например, если СМИ много пишут об откате демократии в стране X, то участники опросов могут выставлять более негативные оценки этому государству. Другая проблема связана с агрегацией и объективностью оценок. Индексы демократии состоят из множества индикаторов, каждый из которых оценивается множеством экспертов. Зачастую эти оценки имеют сильный разброс. Некоторые индикаторы, связанные с демократией, сложно оценить объективно. Поэтому какие-то незначительные колебания ряда показателей могут привести к тому, что какая-то страна внезапно перейдет из разряда демократий в автократии.

Здесь можно возразить, что те же V-Dem уделяют довольно много внимания методологическим проблемам своего проекта: открыто о них рассказывают и пытаются решить, корректируя методологию и обновляя датасеты.

Как и всегда на этом канале, я не пишу о том, что одни определения демократии или исследования «правильные», а другие — нет. А просто рассказываю об актуальных дискуссиях в академической среде.

Во вторник, 12 мая, в 20:00 МСК, по предложению ЛПР буду дебатировать на «Живом гвозде» с социалистом Дмитрием Морозовым об инициативе сделать требование налога на сверхбогатых в России частью избирательной кампании оппозиции.

Важный дисклеймер: я ни в коем случае не являюсь экономистом и тем более экспертом по рынку недвижимости и не буду выставлять себя таковым. Однако здесь на канале я часто касаюсь вопросов public policy: как формируются и реализуются те или иные государственные меры (policies), которые, безусловно, всегда связаны с политикой как с борьбой за власть (politics). Например, у меня выходила серия постов об истории социальной политики в России (раз, два, три), реформах образования, влиянии семейной социалки на электоральное поведение россиян и феномене доказательной политики.

Меня как человека, много пишущего о российской политике, заинтересовало обсуждение инициативы ввести налог на сверхбогатых в РФ, чтобы решить жилищный вопрос для молодежи. Очевидно, эта кампания — предвыборная и направлена на завоевание симпатий молодых избирателей. Под выборы в Госдуму разные политические силы активизировались в этом направлении: и системные, и несистемные. Отсюда появляются 100500 громких инициатив в пользу молодежи разной степени качества и проработанности.

Поэтому свою задачу на предстоящих дебатах я вижу в том, чтобы «препарировать» одну из таких кампаний и показать, какие проблемы упустили ее авторы в погоне за громкими заголовками. Поговорим о важности учета долгосрочных последствий при разработке государственных политик и карго-культизме: предложениях переноса западноевропейских практик на российскую почву при непонимании ни зарубежной, ни отечественной специфики.

Ссылку на трансляцию скину в канал в день дебатов. До встречи!

Российские элиты — не элиты?

На днях я ознакомился с новой книгой экономистки Александры Прокопенко «Соучастники», посвященной вопросу: почему российские политические элиты не выступили против событий 2022 года.

Александра — известная публицистка и политический аналитик. Я регулярно читаю колонки этого автора и ценю ее работы. На протяжении долгой карьеры в экономической журналистике Александре удалось накопить большие знания о том, как работает российское государство, а также сеть инсайдерских контактов в управленческих кругах. Книга «Соучастники» как раз и построена на основе разговоров с такими источниками и открытых данных.

Ответ на главный вопрос работы меня сильно озадачил. Основная идея книги заключается в том, что российские политические элиты перестали быть таковыми, поэтому и не выступили против эскалации — просто с годами они потеряли субъектность, а значит, и возможность действовать самостоятельно:

«...мне видится уместным отказаться от термина “элита” и говорить о “правящем слое” (ruling circle, nobility) — группе, сохраняющей доступ к атрибутам власти и сетям распределения ресурсов, но утратившей субъектность и самостоятельность в определении будущего».

На мой взгляд, этот подход сильно упрощает то, как выглядят отношения лидера и элит в персоналистских режимах, и сводит все разговоры об этом к следующему: если элиты не выступают против правителя, который им не нравится, то они таковыми не являются.

В этом обзоре я пройдусь по главным тейкам книги, конструктивно и с опорой на актуальные исследования расскажу о роли политических элит в персоналистских режимах — в частности в России. Как обычно и бывает на этом канале, у меня получился не столько обзор книги, сколько разговор о том, как вообще устроены российские элиты, что происходит с ними после 2022 года, почему они не выступают против нынешних событий и как их отношения влияют на возможность демократизации России в будущем.

Читать на Бусти

Читать на Патреоне

Читать в Телеграме

Уже сегодня в 20:05 МСК дебатирую на «Живом Гвозде» с Дмитрием Морозовым — будем обсуждать инициативу о введении в России налога на роскошь.

Как я уже писал здесь ранее, своей задачей я вижу показать, насколько важно при разработке той или иной государственной политики учитывать ее долгосрочные эффекты и институциональные условия, в которых она будет реализовываться — а не просто предлагать под выборы громкие и популярно звучащие законопроекты.

https://www.youtube.com/live/Vh5vDngpAWM?si=1NEuWZZBbiBI1ku6

Возвращаемся к нашим любимым нишевым темам из сравнительной политологии. А именно к одной конкретной — феномену авторитарной диффузии или авторитарного обучения: когда недемократические режимы изучают и перенимают опыт друг друга по удержанию власти.

Интересный взгляд на эту тему в своем новом эссе предлагают исследователи Джейкоб Мчангама и Джефф Коссефф из проекта The Future of Free Speech, отслеживающего положение дел со свободой самовыражения. Они отмечают, что ужесточение законодательства по борьбе с экстремизмом и хейтспичем в демократиях, которое особенно усугубилось в последние годы, помогает авторитарным режимам ограничивать свободу слова уже для собственных граждан.

В 2017 году в Германии был принят закон NetzDG. Он переносил нормы немецкого анти-экстремистского законодательства в интернет: теперь пользователи соцсетей могли подвергнуться государственному преследованию за разжигание ненависти онлайн. Что не менее важно, документ обязал интернет-платформы оперативно удалять контент, нарушающий законодательство Германии, под угрозой огромных штрафов.

Что бы вы думали? Уже в следующем, 2018 году, норма об обязательном удалении площадками противоправного контента в интернете перекочевала в российское законодательство практически в том же виде. К 2019 году похожие инициативы появились в Беларуси, Венесуэле, Вьетнаме, Гондурасе и еще нескольких странах. А российская практика по борьбе с экстремизмом в интернете стала перениматься странами Центральной Азии — в том числе благодаря обмену опытом через институции ШОС, куда входят все эти государства.

Зачастую власти недемократических режимов при разработке мер, ограничивающих свободу слова, любят ссылаться на опыт демократий для легитимации своей политики. История с расползанием принципов NetzDG — наглядный тому пример.

Еще для этого автократии могут использовать международные институты и документы. Так, в Международном пакте о гражданских и политических правах, принятом ООН в 1966 году, есть знаменитая Статья 19, защищающая свободу самовыражения. А еще есть Статья 20(2), обязующая государства бороться с ненавистью и дискриминацией. Интересно, что она попала в документ при поддержке соцблока и их союзников. Так, в июле 2023 года Совет по правам человека ООН принял резолюцию, призывающую бороться с ненавистью на религиозной почве. Документ был поддержан преимущественно мусульманскими и авторитарными государствами. Теперь, когда в какой-нибудь стране захотят принять очередной закон «об оскорблении чувств верующих», его инициаторы будут ссылаться на международную поддержку и опыт.

Важно: тейк авторов не в том, что действия демократий приводят к усилению цензуры в автократиях — генезис этого процесса внутренний, а не внешний. А в том, что ограничения свободы слова в демократических режимах позволяют диктатурам эффективнее оправдывать свои действия, а еще — переносить отдельные практики на свою почву, только в еще более радикальном виде.

В чем смысл участвовать в авторитарных выборах?

Не секрет, что большая часть современных автократий проводит выборы. Значительная их доля — это электоральные авторитарные режимы: в них проходят регулярные многопартийные выборы, однако они не являются свободными, честными и конкурентными (хотя степень конкурентности таких выборов бывает разной).

Авторитарные выборы не бесполезны: они придают недемократическим режимам внутреннюю и внешнюю легитимность, служат своеобразным инструментом сбора обратной связи от населения и элит, позволяют кооптировать часть оппозиции — включить ее в политическую систему в обмен на лояльность власти. С другой стороны, электоральные процедуры могут стать окном возможности для оппозиции, которая может попытаться увеличить свою поддержку, призвав электорат прийти на участки, а в некоторых случаях — даже победить.

В результате перед каждыми выборами сторонники демократизации сталкиваются с дилеммой: а нужно ли в них участвовать? Этому вопросу посвящена статья "Voting in Authoritarian Elections" (2025) — она больше политтеоретическая чем эмпирическая.

Авторы работы выделяют три основных подхода, через которые можно рассмотреть смысл голосования в автократии:

Правосудный или инструментальный подход (Justice-based). Участие в выборах ценно в том случае, если оно ведет к более справедливым результатам, улучшению ситуации с защитой прав и свобод, смене власти. В условиях авторитаризма этот подход оказывается под вопросом, потому что как правило выборы при нем не приводят к политическим изменениям.

Эпистемический подход (Epistemic). Как я уже писал выше, в автократиях выборы служат инструментом сбора обратной связи с населения и элит: скажем, если какая-то часть общества оказывается недовольна государственной политикой, она может сигнализировать властям свою позицию даже через недемократические выборы. К смене власти это не приведет, но может способствовать корректировке курса.

Процедурный подход (Proceduralist). Для гражданина участие в выборах может быть способом проявления своей субъектности и агентности — в условиях авторитаризма поход на участок остается одним из немногих безопасных и доступных способов это сделать.

По мнению авторов статьи, участие в выборах при автократии для сторонников демократизации может быть морально оправданным и даже рассматриваться как выполнение гражданского долга. Несмотря на то, что сами процедуры работают в интересах режима, своим участием граждане могут коллективно и активно выразить свою позицию, в отличие от бойкота, который упрощает властям контроль над политическим пространством, поскольку недовольный электорат остается сидеть дома.

При этом авторы вводят важное условие такого участия. Если гражданин решает проголосовать, его демократические убеждения накладывают на него определенные моральные обязательства: нужно голосовать за ту силу или кандидата, который в наибольшей степени способствует демократизации или наиболее эффективно противостоит консолидации власти.

Опять же оговорюсь, что это политтеоретическая статья, она не посвящена эффективности той или иной электоральной стратегии — поэтому если вам интересно поразмышлять о таких вопросах, советую ознакомиться с ней полностью.

Почему ненасильственный протест стал менее эффективным? Как, впрочем, и насильственный

В своем тексте о протестах в авторитарных режимах я ссылался в том числе на известное исследование Эрики Ченовет, посвященное анализу эффективности массовых акций: согласно нему, ненасильственные действия куда чаще достигали своих политических целей чем насильственные.

Дополню этот разговор более актуальной работой автора "The Future of Nonviolent Resistance" (2020). В ней Ченовет показывает, что с 1970-х доля насильственных протестов в мире снижалась, а ненасильственных, наоборот, увеличивалась. Так, 2010-е годы показали исторический максимум по числу массовых акций в мире (картинка 1). Однако вместе с этим существенно сократилась доля успешных случаев (картинка 2). С чем это связано?

Автор дает несколько возможных объяснений этому.

— Протесты стали затрагивать более закрытые и консолидированные автократии, которые эффективнее подавляют массовые акции.
— Автократии учатся друг у друга и поэтому их эффективность повышается — писал об этом здесь.
— Западные демократии стали меньше поддерживать продемократические движения по всему миру — об этом у меня тоже был большой текст.
— Массовые ненасильственные акции стали... менее массовыми: к протестам 2010-х лет в среднем присоединялся меньший протест населения, чем в 1990-х.
— Многие современные продемократические движения делают слишком большую ставку на уличные протесты, забывая об остальных методах политической борьбы.
— Нынешние протесты зачастую организовываются децентрализовано через интернет. В этом их сила, но и слабость: у них нет конкретных лидеров, за ними не стоят институционализированные организации. В итоге протестующим сложно договориться об общих целях, вести переговоры с элитами и добиваться своего.
— В современных ненасильственных протестах все чаще появляется крыло участников, прибегающих к насилию. Если в 1970-1990-х лишь в 30-35% случаев у ненасильственных акций появлялись радикальные сторонники, то в 2010-х число таких кейсов увеличилось до более чем половины. Применение участниками протестов насилия ведет к их делегитимации и падению поддержки обществом.

Естественно, ни одна из этих гипотез сама по себе не объясняет этот тренд, но дает прощупать почву для будущих исследований.