«Россию поместили на предпоследнее место по уровню свободы интернета в 2026 году» — или все-таки нет?

Наверняка за последние недели вы натыкались на подобные громкие заголовки в медиа, где РФ по уровню интернет-свободы ставится лишь на одну ступень выше Северной Кореи. Мне стало интересно, на что ссылаются СМИ, поэтому я полез выяснять этот вопрос.

Все эти заметки пишутся со ссылкой на исследование интернет-цензуры компании Cloudwards, которая занимается IT-безопасностью. Мне показалось интересным разобраться в методологии этой работы.

Авторы исследования проанализировали четыре аспекта интернет-цензуры по странам:

— доступность торрентов: ограничен ли доступ к ним;
— доступность взрослого контента: аналогично прошлому пункту;
— уровень политической и гражданской свободы в сети: блокировки соцсетей, средств связи, цензура политического контента, аресты, заключения и атаки на пользователей;
— доступность VPN: насколько легально использовать средства обхода блокировок.

Каждый из этих аспектов оценивался следующим образом:
— полная доступность: 1 балл
— ограниченный доступ: 0,6 балла
— запрет: 0,2 балла
— ограничение доступа и запрет: 0 баллов

Затем баллы суммировались по каждой стране. Из этого складывался рейтинг стран: чем больше баллов — тем более свободная юрисдикция.

Доступность интернет-сервисов проверялась с помощью данных проекта OONI Explorer, который собирает информацию о блокировках по всему миру: он классный, но из-за того, что в одних странах проводится больше измерений, чем в других, данные по ним асимметричные. Законодательные ограничения и положение дел с правами и свободами по государствам собирались из вторичных источников, вроде отчетов НКО и think-tanks, правовых документов — к сожалению, авторы не привели подробного списка сурсов.

То есть исследование полностью построено на данных из вторичных источников.

По формуле подсчета рейтинга видно, что больше всего внимания авторы уделили именно блокировкам в интернете — три из четырех критериев относятся к ним, и лишь один — к политическим вопросам, вроде цензуры или репрессий.

Поэтому страны, которые формально активно блокируют доступ к контенту в сети, «тонут» в этом индексе и оказываются на нижних строчках: порой, ниже довольно закрытых и репрессивных политических режимов. Например, так внизу рейтинга предсказуемо оказываются мусульманские страны. Или, скажем, США оказываются ближе к середине индекса, потому что там на уровне штатов могут активно блокировать контент для взрослых, торренты и так далее. Еще я заметил, что в этом исследовании 0 баллов получают все государства, в которых блокируют VPN или криминализовано их использование — мне показалось странным, что эти два явления смешиваются вместе.

По результатам этого рисчерча РФ набрала всего 4 балла и оказалась на одном уровне с Китаем, Пакистаном и Ираном. 0 баллов набрала лишь Северная Корея. Отсюда и громкие заголовки о том, что по уровню интернет-свобод Россия недалеко ушла от КНДР.

Это все не к тому, что одни исследования «правильные», а другие — нет. Просто у любого рисерча есть свои плюсы и минусы, особенности методологии. И важно помнить об этом, чтобы понимать, откуда появляются подобные выводы.

«Если диктатор проиграл выборы, то он не был диктатором» — пожалуй, самый платиновый тейк последних дней, что попадался мне в сети.

Опрокидывающие выборы в авторитарных режимах, когда оппозиция побеждает вопреки искаженным правилам игры, это редкое, но не невозможное событие. Давайте пройдемся по нескольким самым известным примерам.

С 1973 года в Чили правил военный режим, который пришел к власти путем переворота. Количество убитых хунтой людей оценивается в несколько тысяч, репрессированных — десятками тысяч. Плебисцит 1978 года о доверии Пиночету и референдум о принятии новой конституции 1980 года проходили в условиях цензуры СМИ, запрета оппозиционных партий и массовых фальсификаций итогов голосования. В 1988 году в Чили прошел референдум о продлении президентских полномочий Аугусто Пиночета — 55,99% избирателей проголосовали против. Для придания легитимности голосованию, режим пошел на легализацию части оппозиции и допустил агитацию против. Противники Пиночета воспользовались окном возможности, развернули массовую кампанию и наблюдение. Растеряв поддержку как электората, так и правящей группы в лице собственной хунты, Пиночет ушел со своего поста. Как проигранный в 1988 году плебисцит отменяет то, что происходило перед этим? Никак.

На протяжении 1991-1999 годов в Югославии (вернее, ее осколке в виде СРЮ) правил автократ Слободан Милошевич и его Социалистическая партия. Власти регулярно побеждали на выборах благодаря искаженной избирательной системе, админресурсу, пропаганде и фальсификациям. Оппозиционные медиа сталкивались с цензурой, политические организации подвергались давлению, а массовые протесты разгонялись силой. Случались и политические убийства. Тем не менее, разнообразные оппозиционные партии в стране никуда не делись: порой они даже достигали отдельных успехов. В 2000 году Милошевич проиграл президентские выборы кандидату от объединенной оппозиции Воиславу Коштунице. После массовых протестов, вошедших в историю как Бульдозерная революция, Милошевич ушел в отставку, а конституционный суд пересмотрел итоги голосования: Коштуница был объявлен победителем в первом туре. Как это событие перечеркивает историю прошлых лет? Никак. Просто к 2000 году экономика СРЮ находилась в удручающем положении из-за санкций и неэффективного управления, Сербия потеряла Косово и пережила бомбардировки НАТО, правящая группа окончательно растеряла народную поддержку и стала раскалываться, а оппозиция провела успешную избирательную и наблюдательную кампанию.

В 1965 году группа прокоммунистических военных устроила мятеж в Индонезии — он был подавлен другой группировкой силовиков под руководством генерала Сухарто. Победившая сторона де-факто отстранила от власти правящего диктатора Сукарно: он был помещен под домашний арест, где и умер от истощения. Военные во главе с Сухарто устроили «антикоммунистические» чистки, в ходе которых силовики убили по всей стране около полумиллиона человек — точное число жертв неизвестно до сих пор. Сухарто установил электоральный авторитарный режим, при котором на выборах доминировало общественное движение «Голкар», набиравшее 65-76% голосов. Глава государства избирался подконтрольным парламентом. В 1997 году на Индонезию обрушился финансовый кризис. Страну охватили массовые протесты и беспорядки, а военные, недовольные Сухарто, отказались их подавлять. В 1998 году Сухарто подал в отставку. В 1999 году состоялись очередные парламентские выборы, на которых движение «Голкар» набрало всего 22% (двумя годами ранее оно получило 76%), а оппозиция победила. Ну вы поняли.

Как правило, опрокидывающие выборы становятся кульминацией демократизации — когда авторитарный режим уже разваливается, электоральная процедура оказывается инструментом мягкой передачи власти оппозиции. Бывает и такое, что диктаторы сами совершают ошибку — переоценивают свою популярность и допускают до выборов сильных оппонентов — и так теряют власть.

В общем, автократии действительно регулярно побеждают на выборах. Пока не проигрывают.

Недавно подсчитал, что за время ведения блога у меня накопилось более 40 (!) крупных материалов о политической науке и современной политике, которые я выкладываю на площадки с дополнительным контентом.

Цикл статей об истории российского федерализма. Что такое федерация и какие есть виды федеративных государств. Советские корни РФ: был ли СССР федеративным государством и как его государственно-территориальное устройство повлияло на современную Россию. Как в 1990-х складывались отношения центра и регионов: была ли реальной угроза сепаратизма, как в РФ возникли региональные авторитарные режимы и как они повлияли на откат демократии в стране. Российский федерализм в 2000-е и 2010-е: централизация и «вертикаль власти» — федерализм на бумаге? Будущее российской региональной политики.

Серия материалов о Западных Балканах. Как правило об этом регионе знают лишь отрывистые сведения: что-то слышали про не то социалистическую, не то капиталистическую Югославию, ее распад и последующие югославские войны. Я же рассказываю о политической истории Западных Балкан и современных процессах, о которых обычно мало пишут. Как вообще появилось югославское государство и почему оно развалилось. Как на обломках Югославии появлялись и менялись новые политические режимы, и что происходит с ними сегодня: правда ли Западные Балканы столкнулись с откатом демократии. Многовекторная внешняя политика социалистической Югославии и роль внешних сил в становлении политических режимов в пост-югославских странах. Как и почему Евросоюз, США, Китай и Россия борются за расположение западных балканских стран — и кто из них преуспевает в этом больше всего. Ответ на последний вопрос может вас сильно удивить. Большой цикл статей для всех, кто интересуется вопросами отката демократии, национализмом, популизмом и влиянием мировой политики на внутренние процессы стран региона.

Коллекция предвыборных агитационных материалов. За последние годы я застал сразу несколько кампаний в разных странах мира — где-то работал, где-то трудились мои коллеги, какие-то проходили фоном, но все равно привлекали мое внимание. Этот цикл статей будет интересен всем, кто занимается избирательными процессами или активно следит за ними: политтехнологам, дизайнерам, активистам и просто неравнодушным наблюдателям. Внутри — истории о громких кампаниях, десятки сканов и фотографий агиток разных форматов из моей личной коллекции. Думаю, в ближайшие месяцы буду продолжать этот цикл. Пока в коллекции есть примеры агиток из Израиля, Австрии, Италии и России.

Отдельные заметки — вот лишь несколько из них:

— Что такое авторитарный режим? Как ученые-политологи классифицируют недемократические режимы и как не запутаться в этих понятиях.
— Интернет: от «технологии освобождения» до цифрового авторитаризма. Как менялась его роль в политике на протяжении современной истории.
— Все о военных режимах: как устроить успешный силовой переворот или предотвратить путч. Разбираю книгу Григория Голосова «Власть в погонах» и дополняю ее актуальными исследованиями.
— Продлевать будете? Continuísmo или обнуление. Как политическая история стран Латинской Америки дала много «полезных» примеров автократам по всему миру.
— Что такое «глубинное государство»? Небольшой исторический экскурс в происхождение понятия: от улиц Стамбула до вашингтонских кабинетов.
— Помогает ли международная помощь демократизации? Зачем это государствам и частным акторам, могут ли иностранные деньги повлиять на политический режим.
— Насильственные и ненасильственные протесты. К чему они приводят, какие акции оказываются успешными, а какие — провальными, от чего это зависит? Большой текст о протестах в диктатурах.

Еще я периодически выкладываю переводы статей об актуальных политических процессах и более теоретических вопросах, обзоры книг: как хороших, так и очень плохих.

Подписаться можно на удобной вам площадке:

▪️Бусти
▪️Патреон
▪️Телеграм

Некоторые уровни дают доступ к закрытому чату друзей канала, где я периодически делюсь интересными статьями, путевыми заметками и личными впечатлениями. Благодарю всех за поддержку блога!

Обещал в комментариях под этим постом рассказать, кто лоббировал принятие законопроекта о контроле чатов, и кто оппонировал этой инициативе. К счастью, об этом есть множество журналистских расследований и свидетельств депутатов Европарламента.

Главным публичным лицом инициативы о контроле чатов стала еврокомиссар по внутренним делам Ильва Юханссон, предложившая законопроект в мае 2022 года (Социал-демократическая партия Швеции). С самого начала она подавала идею сканирования переписок европейцев как инструмент борьбы с абьюзом детей. В поддержку законопроекта развернулась широкая информационная кампания, в которой участвовала целая сеть некоммерческих организаций: ECPAT, Eurochild, Missing Children Europe, Internet Watch Foundation, Terre des Hommes, Brave Movement, WeProtect и другие — всех их объединяла повестка борьбы за права детей и поддержка законопроекта, который якобы поможет выявлять запрещенный и опасный контент, не нарушая приватности переписок пользователей. Сторонники инициативы организовывали встречи с европейскими политиками, на которых пытались убедить их поддержать законопроект. В сети развернулась рекламная кампания проекта, направленная на защиту детей.

Как выяснили расследователи из Balkan Insight и Netzpolitik, основным лоббистом законопроекта оказалась американская НКО Thorn, позиционирующая себя как организация по борьбе за права детей, чьими публичными лицами выступали голливудские звезды Эштон Кутчер и Деми Мур. Несмотря на свой некоммерческий статус, Thorn занимается разработкой коммерческого ПО, выявляющего опасный контент: среди его покупателей числятся американские частные компании и МВД США. Отношения Thorn и Ильвы Юханссон были настолько близкими, что представителям компании понадобилось всего лишь 37 минут для согласования встречи с еврокомиссаром, а сама она координировала тезисы своей кампании в поддержку законопроекта с Thorn. Более того, двое бывших сотрудников Европола, ведомства, также поддерживающего проект, перешли работать в Thorn после увольнения.

Не менее интересен бэкграунд и других организаций. Так, WeProtect появилась как инициатива Еврокомиссии, правительства США и МВД Великобритании, а среди ее борда есть представители силовых и других правительственных структур. Eurochild в основном существует на средства Еврокомиссии. Internet Watch Foundation поддерживается британским бигтехом. Многочисленные организации по защите прав детей получали финансирование от швейцарского фонда OAK Foundation (нежелательная организация, деятельность в РФ запрещена), который, кстати, тоже давал средства Thorn: фонд возглавляет бывший американский дипломат, сама НКО основана семьей Паркеров — владельцев сети магазинов duty free.

Онлайн-кампания в поддержку законопроекта была оплачена ЕК: благодаря публичным отчетам X стало известно, что ее авторы таргетировали аудиторию сомневающихся избирателей в странах ЕС, где, по опросам, инициатива воспринималась более негативно, чтобы в итоге заставить Совет ЕС, состоящий из представителей правительств государств-членов, поддержать проект.

Надо сказать, что лагерь противников тоже был разнообразным. В основном его поддерживали разработчики секьюрных цифровых решений: Mozilla, Proton, DuckDuckGo, Signal, Mullvad VPN, частные НКО. Например, вот список доноров правозащитной организации EDRi, ставшей одним из локомотивов кампании против.

В общем, экономисту-австрийцу Йозефу Шумпетеру, автору «минималистского» определения демократии, по которому демократия — это система, в которой элиты конкурируют друг с другом за голоса избирателей на честных выборах, эта история бы точно понравилась.

Пожалуй, самым банальным было бы развернуть здесь критику современной демократии, особенно популярную слева: за проблему «вращающихся дверей» в политике, лоббизм, ограниченную партиципаторность и противоречия между интересами избирателей и их представителей. Все эти явления действительно имеют место быть. Но по сравнению с авторитарными парламентами, где запретительные меры штампуются как пирожки, а важные решения принимаются за закрытыми дверьми, это все небо и земля.

Все изменения режимов в одном графике

Недавно в рамках одного проекта занимался далёкой от меня темой: режимными трансформациями. Помимо прочего, полностью визуализировал датасет Барбары Геддес: все переходы из одного режима в другой с 1946 по 2010гг.

На графике можно посмотреть многоступенчатую картину поэтапных смен режима во всех странах мира. График идёт не по временной линии, а в зависимости от того, сколько раз в стране менялся политический режим. По сути это такая режимная река, где в начале идёт первая трансформация, затем вторая и тд (вплоть до рекордсменки Гаити, пережившей 12 переходов).

Кстати, если вы наведёте на линии, идущие от одних блоков к другим, вы сможете прочитать названия стран, которые прошли трансформацию. Таким образом можно отследить индивидуальный путь каждой страны поэтапно.

Даже невооружённым взглядом на нём можно выявить некоторые закономерности. Например то, что один персоналистский режим редко переходит в другой персоналистский, и чем больше было трансформаций до, тем шанс персонализма меньше. Ну и вообще посмотреть не один переход отдельно, а их совокупность. Иногда важно то, какой путь прошла страна в целом и какие режимы были до, иногда режимы могут возрождаться как бы "через поколение". Этот график позволяет такие вещи уловить.

Надеюсь, это будет вам полезно (ну, или хотя бы залипательно)

Посмотреть можно здесь (потому что его нужно смотреть интерактивно, показанный мной скриншот не очень читабельный): https://tmedrei.github.io/GWF

Почему мы можем переоценивать кризис демократии

В марте я разбирал на канале очередной ежегодный доклад института Varieties of Democracy (V-Dem), посвященного кризису демократии. V-Dem — это один из самых известных проектов, оценивающих состояние демократии в мире. Его авторы опрашивают пул экспертов из разных стран, которые оценивают сотни индикаторов, связанных с тем или иным определением демократии. Затем эти индикаторы складываются в несколько индексов, по которым и оценивают состояние демократии. О том, как работают так называемые индексы демократии, я уже рассказывал здесь.

Политологи любят V-Dem за тщательно проработанную методологию, высокую транспарентность и подробность данных, использование сразу нескольких индексов демократии, каждый из которых отражает разные представления об этом явлении.

Но сегодня я поделюсь некоторой критикой, в частности, их подхода к оценке состояния демократии в мире, и в целом с нарративом о глобальном кризисе демократии.

Первая линия атаки — концептуальная. Для того, чтобы оценить степень «отката демократии», нужно сначала разобраться с тем, что такое демократия. Скажем, политолог Адам Пшеворский, один из теоретиков «минималистского» определения демократии как системы, в которой власть приобретается и сменяется через свободные, честные и конкурентные выборы, критикует сторонников «максималистских» подходов к определению демократического политического режима. Они связывают с демократией сразу множество разных элементов: когда происходит эрозия ряда из них, это влияет на оценку демократии в худшую сторону — хотя политическая система остается конкурентной.

Это видно, например, по тому же последнему отчету V-Dem, в котором много внимания уделено серьезному падению индекса либеральной демократии в США за первый год правления Трампа — хотя индекс электоральной демократии (отражающий «минималистский» подход) упал незначительно. Снижение первого индекса в V-Dem связывают с тем, что законодательная власть в США испытывает проблемы с ограничением исполнительной власти, ростом поляризации и нападками Трампа на медиа и гражданские организации. Тогда как выборы в США остаются свободными, честными и конкурентными.

Здесь на это можно возрастить, что автократизация обычно начинается с, казалось бы, незначительных вещей, не связанных напрямую с качеством выборов — ограничениями свободы слова и ассоциации, усилением исполнительной власти, атаками на медиа, пускай и риторическими. Пшеворский парирует это тем, что современные демократии и правда испытывают ряд вызовов: кризис традиционных партий и партийных систем, популизм и поляризацию. А политики в демократиях регулярно прощупывают границы возможного. Но это не означает, что демократии деградируют.

Вторая линия атаки — методологическая. Здесь я сошлюсь на статью "Measuring Democratic Backsliding" (2024). Ее авторы пишут о следующих проблемах с оценкой состояния демократии в мире проектами, вроде V-Dem. Так называемые «индексы демократии» — это экспертные опросы, которые могут страдать от предвзятости участников. Например, мнение экспертов может зависеть от медиа: например, если СМИ много пишут об откате демократии в стране X, то участники опросов могут выставлять более негативные оценки этому государству. Другая проблема связана с агрегацией и объективностью оценок. Индексы демократии состоят из множества индикаторов, каждый из которых оценивается множеством экспертов. Зачастую эти оценки имеют сильный разброс. Некоторые индикаторы, связанные с демократией, сложно оценить объективно. Поэтому какие-то незначительные колебания ряда показателей могут привести к тому, что какая-то страна внезапно перейдет из разряда демократий в автократии.

Здесь можно возразить, что те же V-Dem уделяют довольно много внимания методологическим проблемам своего проекта: открыто о них рассказывают и пытаются решить, корректируя методологию и обновляя датасеты.

Как и всегда на этом канале, я не пишу о том, что одни определения демократии или исследования «правильные», а другие — нет. А просто рассказываю об актуальных дискуссиях в академической среде.

Во вторник, 12 мая, в 20:00 МСК, по предложению ЛПР буду дебатировать на «Живом гвозде» с социалистом Дмитрием Морозовым об инициативе сделать требование налога на сверхбогатых в России частью избирательной кампании оппозиции.

Важный дисклеймер: я ни в коем случае не являюсь экономистом и тем более экспертом по рынку недвижимости и не буду выставлять себя таковым. Однако здесь на канале я часто касаюсь вопросов public policy: как формируются и реализуются те или иные государственные меры (policies), которые, безусловно, всегда связаны с политикой как с борьбой за власть (politics). Например, у меня выходила серия постов об истории социальной политики в России (раз, два, три), реформах образования, влиянии семейной социалки на электоральное поведение россиян и феномене доказательной политики.

Меня как человека, много пишущего о российской политике, заинтересовало обсуждение инициативы ввести налог на сверхбогатых в РФ, чтобы решить жилищный вопрос для молодежи. Очевидно, эта кампания — предвыборная и направлена на завоевание симпатий молодых избирателей. Под выборы в Госдуму разные политические силы активизировались в этом направлении: и системные, и несистемные. Отсюда появляются 100500 громких инициатив в пользу молодежи разной степени качества и проработанности.

Поэтому свою задачу на предстоящих дебатах я вижу в том, чтобы «препарировать» одну из таких кампаний и показать, какие проблемы упустили ее авторы в погоне за громкими заголовками. Поговорим о важности учета долгосрочных последствий при разработке государственных политик и карго-культизме: предложениях переноса западноевропейских практик на российскую почву при непонимании ни зарубежной, ни отечественной специфики.

Ссылку на трансляцию скину в канал в день дебатов. До встречи!

Российские элиты — не элиты?

На днях я ознакомился с новой книгой экономистки Александры Прокопенко «Соучастники», посвященной вопросу: почему российские политические элиты не выступили против событий 2022 года.

Александра — известная публицистка и политический аналитик. Я регулярно читаю колонки этого автора и ценю ее работы. На протяжении долгой карьеры в экономической журналистике Александре удалось накопить большие знания о том, как работает российское государство, а также сеть инсайдерских контактов в управленческих кругах. Книга «Соучастники» как раз и построена на основе разговоров с такими источниками и открытых данных.

Ответ на главный вопрос работы меня сильно озадачил. Основная идея книги заключается в том, что российские политические элиты перестали быть таковыми, поэтому и не выступили против эскалации — просто с годами они потеряли субъектность, а значит, и возможность действовать самостоятельно:

«...мне видится уместным отказаться от термина “элита” и говорить о “правящем слое” (ruling circle, nobility) — группе, сохраняющей доступ к атрибутам власти и сетям распределения ресурсов, но утратившей субъектность и самостоятельность в определении будущего».

На мой взгляд, этот подход сильно упрощает то, как выглядят отношения лидера и элит в персоналистских режимах, и сводит все разговоры об этом к следующему: если элиты не выступают против правителя, который им не нравится, то они таковыми не являются.

В этом обзоре я пройдусь по главным тейкам книги, конструктивно и с опорой на актуальные исследования расскажу о роли политических элит в персоналистских режимах — в частности в России. Как обычно и бывает на этом канале, у меня получился не столько обзор книги, сколько разговор о том, как вообще устроены российские элиты, что происходит с ними после 2022 года, почему они не выступают против нынешних событий и как их отношения влияют на возможность демократизации России в будущем.

Читать на Бусти

Читать на Патреоне

Читать в Телеграме

Уже сегодня в 20:05 МСК дебатирую на «Живом Гвозде» с Дмитрием Морозовым — будем обсуждать инициативу о введении в России налога на роскошь.

Как я уже писал здесь ранее, своей задачей я вижу показать, насколько важно при разработке той или иной государственной политики учитывать ее долгосрочные эффекты и институциональные условия, в которых она будет реализовываться — а не просто предлагать под выборы громкие и популярно звучащие законопроекты.

https://www.youtube.com/live/Vh5vDngpAWM?si=1NEuWZZBbiBI1ku6

Возвращаемся к нашим любимым нишевым темам из сравнительной политологии. А именно к одной конкретной — феномену авторитарной диффузии или авторитарного обучения: когда недемократические режимы изучают и перенимают опыт друг друга по удержанию власти.

Интересный взгляд на эту тему в своем новом эссе предлагают исследователи Джейкоб Мчангама и Джефф Коссефф из проекта The Future of Free Speech, отслеживающего положение дел со свободой самовыражения. Они отмечают, что ужесточение законодательства по борьбе с экстремизмом и хейтспичем в демократиях, которое особенно усугубилось в последние годы, помогает авторитарным режимам ограничивать свободу слова уже для собственных граждан.

В 2017 году в Германии был принят закон NetzDG. Он переносил нормы немецкого анти-экстремистского законодательства в интернет: теперь пользователи соцсетей могли подвергнуться государственному преследованию за разжигание ненависти онлайн. Что не менее важно, документ обязал интернет-платформы оперативно удалять контент, нарушающий законодательство Германии, под угрозой огромных штрафов.

Что бы вы думали? Уже в следующем, 2018 году, норма об обязательном удалении площадками противоправного контента в интернете перекочевала в российское законодательство практически в том же виде. К 2019 году похожие инициативы появились в Беларуси, Венесуэле, Вьетнаме, Гондурасе и еще нескольких странах. А российская практика по борьбе с экстремизмом в интернете стала перениматься странами Центральной Азии — в том числе благодаря обмену опытом через институции ШОС, куда входят все эти государства.

Зачастую власти недемократических режимов при разработке мер, ограничивающих свободу слова, любят ссылаться на опыт демократий для легитимации своей политики. История с расползанием принципов NetzDG — наглядный тому пример.

Еще для этого автократии могут использовать международные институты и документы. Так, в Международном пакте о гражданских и политических правах, принятом ООН в 1966 году, есть знаменитая Статья 19, защищающая свободу самовыражения. А еще есть Статья 20(2), обязующая государства бороться с ненавистью и дискриминацией. Интересно, что она попала в документ при поддержке соцблока и их союзников. Так, в июле 2023 года Совет по правам человека ООН принял резолюцию, призывающую бороться с ненавистью на религиозной почве. Документ был поддержан преимущественно мусульманскими и авторитарными государствами. Теперь, когда в какой-нибудь стране захотят принять очередной закон «об оскорблении чувств верующих», его инициаторы будут ссылаться на международную поддержку и опыт.

Важно: тейк авторов не в том, что действия демократий приводят к усилению цензуры в автократиях — генезис этого процесса внутренний, а не внешний. А в том, что ограничения свободы слова в демократических режимах позволяют диктатурам эффективнее оправдывать свои действия, а еще — переносить отдельные практики на свою почву, только в еще более радикальном виде.

В чем смысл участвовать в авторитарных выборах?

Не секрет, что большая часть современных автократий проводит выборы. Значительная их доля — это электоральные авторитарные режимы: в них проходят регулярные многопартийные выборы, однако они не являются свободными, честными и конкурентными (хотя степень конкурентности таких выборов бывает разной).

Авторитарные выборы не бесполезны: они придают недемократическим режимам внутреннюю и внешнюю легитимность, служат своеобразным инструментом сбора обратной связи от населения и элит, позволяют кооптировать часть оппозиции — включить ее в политическую систему в обмен на лояльность власти. С другой стороны, электоральные процедуры могут стать окном возможности для оппозиции, которая может попытаться увеличить свою поддержку, призвав электорат прийти на участки, а в некоторых случаях — даже победить.

В результате перед каждыми выборами сторонники демократизации сталкиваются с дилеммой: а нужно ли в них участвовать? Этому вопросу посвящена статья "Voting in Authoritarian Elections" (2025) — она больше политтеоретическая чем эмпирическая.

Авторы работы выделяют три основных подхода, через которые можно рассмотреть смысл голосования в автократии:

Правосудный или инструментальный подход (Justice-based). Участие в выборах ценно в том случае, если оно ведет к более справедливым результатам, улучшению ситуации с защитой прав и свобод, смене власти. В условиях авторитаризма этот подход оказывается под вопросом, потому что как правило выборы при нем не приводят к политическим изменениям.

Эпистемический подход (Epistemic). Как я уже писал выше, в автократиях выборы служат инструментом сбора обратной связи с населения и элит: скажем, если какая-то часть общества оказывается недовольна государственной политикой, она может сигнализировать властям свою позицию даже через недемократические выборы. К смене власти это не приведет, но может способствовать корректировке курса.

Процедурный подход (Proceduralist). Для гражданина участие в выборах может быть способом проявления своей субъектности и агентности — в условиях авторитаризма поход на участок остается одним из немногих безопасных и доступных способов это сделать.

По мнению авторов статьи, участие в выборах при автократии для сторонников демократизации может быть морально оправданным и даже рассматриваться как выполнение гражданского долга. Несмотря на то, что сами процедуры работают в интересах режима, своим участием граждане могут коллективно и активно выразить свою позицию, в отличие от бойкота, который упрощает властям контроль над политическим пространством, поскольку недовольный электорат остается сидеть дома.

При этом авторы вводят важное условие такого участия. Если гражданин решает проголосовать, его демократические убеждения накладывают на него определенные моральные обязательства: нужно голосовать за ту силу или кандидата, который в наибольшей степени способствует демократизации или наиболее эффективно противостоит консолидации власти.

Опять же оговорюсь, что это политтеоретическая статья, она не посвящена эффективности той или иной электоральной стратегии — поэтому если вам интересно поразмышлять о таких вопросах, советую ознакомиться с ней полностью.

Почему ненасильственный протест стал менее эффективным? Как, впрочем, и насильственный

В своем тексте о протестах в авторитарных режимах я ссылался в том числе на известное исследование Эрики Ченовет, посвященное анализу эффективности массовых акций: согласно нему, ненасильственные действия куда чаще достигали своих политических целей чем насильственные.

Дополню этот разговор более актуальной работой автора "The Future of Nonviolent Resistance" (2020). В ней Ченовет показывает, что с 1970-х доля насильственных протестов в мире снижалась, а ненасильственных, наоборот, увеличивалась. Так, 2010-е годы показали исторический максимум по числу массовых акций в мире (картинка 1). Однако вместе с этим существенно сократилась доля успешных случаев (картинка 2). С чем это связано?

Автор дает несколько возможных объяснений этому.

— Протесты стали затрагивать более закрытые и консолидированные автократии, которые эффективнее подавляют массовые акции.
— Автократии учатся друг у друга и поэтому их эффективность повышается — писал об этом здесь.
— Западные демократии стали меньше поддерживать продемократические движения по всему миру — об этом у меня тоже был большой текст.
— Массовые ненасильственные акции стали... менее массовыми: к протестам 2010-х лет в среднем присоединялся меньший протест населения, чем в 1990-х.
— Многие современные продемократические движения делают слишком большую ставку на уличные протесты, забывая об остальных методах политической борьбы.
— Нынешние протесты зачастую организовываются децентрализовано через интернет. В этом их сила, но и слабость: у них нет конкретных лидеров, за ними не стоят институционализированные организации. В итоге протестующим сложно договориться об общих целях, вести переговоры с элитами и добиваться своего.
— В современных ненасильственных протестах все чаще появляется крыло участников, прибегающих к насилию. Если в 1970-1990-х лишь в 30-35% случаев у ненасильственных акций появлялись радикальные сторонники, то в 2010-х число таких кейсов увеличилось до более чем половины. Применение участниками протестов насилия ведет к их делегитимации и падению поддержки обществом.

Естественно, ни одна из этих гипотез сама по себе не объясняет этот тренд, но дает прощупать почву для будущих исследований.

Новое правительство Венгрии выступило с инициативой внести в конституцию страны поправку, предусматривающую установление пожизненного лимита в два срока (или в общей сложности восемь лет) для любого лица, занимающего пост премьер-министра. Поправка ретроактивная и, понятно, направлена лично против Орбана, который теоретически все еще может вновь стать премьером. Однако я думаю, что это концептуально правильное решение. Ограничения на пребывание у власти в условиях парламентской системы исторически крайне редки, да и сейчас из демократий существуют, кажется, только в Андорре (случай ЮАР несколько сложнее, там де-факто премьер называется президентом). Причин несколько, но главная из них – в том, что в парламентской системе барьером против персоналистского перерождения раньше были партии. Чтобы стать премьером, надо было выиграть борьбу за внутрипартийную власть. В партиях старого типа существовала сложная структура – лидер, члены высшего руководства, актив, члены, избиратели – которая создавала чрезвычайно высокий барьер для персонализации власти. Чаще срабатывало, чем нет. Ныне такие структуры существуют лишь рудиментарно, и всё внутрипартийное взаимодействие сводится к прямой коммуникации лидера с избирателями. Это – прямой путь к персонализму. А поскольку восстановить партии в их старом виде невозможно, но при этом парламентская система в них нуждается, нужно адаптировать институциональный дизайн к новым реалиям.

В преддверии ивента о нулевых экономист Григорий Баженов мельком упомянул акции против монетизации льгот 2005 года как единственный действительно широкий общенациональный протест в тогдашней России. Причем протест против вполне понятной реформы по переходу от еще советских неденежных благ к более адресным и денежным социальным мерам поддержки.

Не могу не согласиться. От себя добавлю, что протестная кампания была не просто популярной (ее поддержали практически все системные силы и даже РПЦ), но и отчасти добилась своих требований: из-за беспрецедентного падения рейтингов Путина и ЕР часть мер пришлось откатить. Тем более поразительно, что в наше время об этом историческом событии не вспоминают — а следовало бы.

На этом канале я постоянно напоминаю, что социальная политика (social policy) — всегда про политику (politics). Например, вот фрагмент из моего старого поста о социальной политике в России начала 2000-х:

С приходом к власти Путина ситуация несколько изменилась: открылось окно возможностей для реализации либеральных реформ. В начале 00-х новый популярный президент обеспечил политический патронаж реформистскому правительству, госаппарат становился все более дееспособным, а у государства начали появляться по-настоящему большие деньги. Среди множества запланированных преобразований в планах команды реформаторов числились реформы пенсионной системы, высшего и среднего образования, социальных льгот. Каждая из этих реформ не была полноценно реализована из-за сопротивления бюрократии, заинтересованных групп-сторонников статуса-кво и недостаточной поддержки первого лица. Монетизация льгот (вспоминаем, что советская система делала ставку на неденежные блага) и вовсе привела к первой по-настоящему масштабной волне массовых протестов и резкому падению рейтингов Путина, особенно среди ядерного электората — пожилых людей. Для автократа это окажется важным уроком о том, как следует проводить социальную политику так, чтобы и поддержку важных для себя групп населения обеспечивать, и бюджет не надорвать.

Надеюсь, Григорий и Василий обсудят эту историю подробнее на ивенте в это воскресенье — приходите, кстати!

Есть ли идеология у персоналистских лидеров?

Принято считать, что в отличие от многих диктатур прошлого, вроде коммунистических партийных автократий, у современных персоналистских режимов нет какой-то конкретной идеологии. Стройный набор ценностей лишь ограничивает свободу маневра для недемократического правления, лишает его гибкости — поэтому вместо идеологий авторитарные режимы используют размытые и противоречивые фреймы. Этого взгляда придерживается, например, известный исследователь авторитарных режимов Милан Сволик. 

Взять хотя бы нынешнюю РФ. Российские власти умудряются сочетать несочетаемое: ностальгию по Советскому Союзу и любовь к Российской империи, борьбу с неоколониализмом и имперство, национализм и мультикультурализм, поддержку социального равенства и принципов рыночной экономики, консерватизм и революционную борьбу против устоявшегося миропорядка. Как говорится, его идеи… 

Другая точка зрения сводится к тому, что за политикой нынешних персоналистских лидеров стоят конкретные идеологии: в зависимости от лидера и автора-исследователя автократу приписывают этнический национализм, неолиберализм или даже фашизм. Мировые медиа пишут о глобальном «правом» повороте, имея в виду приход к власти персоналистских лидеров или несистемных партий по всему миру. Вполне мейнстримные исследователи пытаются разглядеть в современной России признаки фашизма. 

Признаюсь, на протяжении большей части лет изучения сравнительной политологии я скорее придерживался первой точки зрения: о каких идеологиях в современных персоналистских режимах может идти речь, если никакой четкой системы взглядов за ними нет? Однако в последние годы мой взгляд на этот вопрос несколько изменился и нюансировался под влиянием авторов, которые (в отличие от меня) глубоко разбираются в этом вопросе. 

Стоят ли какие-то идеологии за современными персоналистскими лидерами? Можем ли мы нащупать общие политические позиции и ценности у Эрдогана, Моди, Путина или Орбана? Если да, то какие? В новом тексте я с опорой на актуальные академические исследования рассказываю, какую роль играет идеология в современных персоналистских автократиях.

Читать на Бусти

Читать на Патреоне

Читать в Телеграме

Увидел фрагмент рисерча от коллеги по альма-матер и Телеграму, посвященный связи между уровнем протестности российских регионов и их авторитарностью. Ожидаемо, чем регион более автократичен — тем меньше в нем протестов. Что полностью сходится с выводами прошлых научных работ, изучающих политическую активность в российских регионах. Об этом писал в одном старом посте:

Кстати, наглядный пример заблуждения касательно фальсификаций на выборах и массовых протестов. Интуитивно может показаться, что чем более аномальны результаты голосования, тем больше недовольно население, а протесты масштабнее. На деле же все с точностью да наоборот.

[..]

Похожую картину мы наблюдаем и внутри России: наиболее аномальные результаты выборов демонстрируют регионы и территории с наименее конкурентной политикой, где оппозиция, медиа и третий сектор чувствуют себя совсем печально — поэтому никаких массовых протестов там не наблюдается. У Семенова, Завадской и Лобановой есть интересный рисерч со сравнительным анализом регионов РФ, в котором они доказывают, что между показателями явки, результатами победителя и числом сообщений о фальсификациях либо нет связи, либо она вообще негативная.

В общем-то в очередной раз призываю не смотреть поверхностно на вопрос, а больше думать над тем, «что видно и чего не видно».

Ежегодно обновляю этот пост к дате с рекомендациями о том, что почитать и послушать к 12 июня — приятного ознакомления. Так, к списку ниже я бы ещё добавил «Коллапс. Гибель Советского Союза» Зубка, которую ранее забыл вписать.

Скоро вернусь из отпуска и продолжу регулярно выкладывать посты.

12 июня 1990 года Съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете России, которую в тот же день подписал председатель Верховного совета РСФСР Борис Ельцин. Это событие стало важным шагом в борьбе республиканской политической элиты и оппозиции с союзным руководством. Позже эта дата стала историческим основанием для официального государственного праздника — Дня России или Дня независимости России.

К сожалению, в наше время история распада СССР рассматривается полярно и политизировано — либо с позиции «великой геополитической катастрофы», которая была вызвана действием внешний сил и неких «предателей» изнутри, либо наоборот как идеологическое поражение «сил зла» против «сил добра» — демократов.

Поэтому я хочу посоветовать сразу несколько медиа-материалов и академической литературы по теме, чтобы вы лучше разобрались, что же происходило в России на рубеже 1980-1990-х:

Посмотреть/послушать:

— курс политолога Кирилла Рогова «Большой транзит» — замечательная серия видео-лекций о политической истории СССР и России от начала Перестройки до транзита власти в 1999 году. Из него вы узнаете: как и почему начались реформы Горбачева, к каким конфликтам внутри политической системы СССР они привели, как коллапсировали главные институты режима, как происходил переходный период 1991-1993 годов, а также как выглядела политика в России 1990-х на федеральном и региональном уровне.

— Два ролика экономиста Григория Баженова: 1) про экономические причины коллапса СССР, провальные реформы при Горбачеве и появление олигархов; 2) про политэкономию первой половины 1990-х: Павловскую реформу, реформы Гайдара и проблему инфляции.

Почитать:

— Kotkin, Stephen. "Armageddon Averted. The Soviet Collapse, 1970-2000" (2008) — отличная книга-саммари о причинах коллапса советского авторитарного режима. Большой плюс работы заключается в том, что она позволяет взглянуть на фундаментальные факторы наступления в СССР экономического и политического кризиса, которые уходят своими корнями еще в 1970-е и ранее.

— Cohen, Stephen F. “Was the Soviet System Reformable?” (2004) — статья о том, насколько вообще была реалистичной попытка Горбачева осуществить масштабные политические и экономические реформы в СССР, не затрагивая базовые институты, на которых держался советский политический режим. Не со всеми выводами статьи согласен, но она правда достойна вашего внимания.

— Николай Митрохин. «Очерки советской экономической политики в 1965-1989 годах» (2023) — книга в двух томах историка позднесоветского периода Николая Митрохина это, пожалуй, один из самых увлекательных и обстоятельных рассказов об экономической стороне коллапса советской системы (особенно для тех, кто читал «Гибель империи» Гайдара, но хочет узнать больше). Я бы сказал, что это взгляд на причины конца СССР со стороны political economy — как и почему принимались те или иные экономические политики, в чьих интересах, как они провоцировали конфликты внутри советских элит и т.д.

В дополнение к источникам выше советую почитать вот эту статью Владимира Гельмана о причинах неудачной демократизации России в начале 1990-х.