В чем смысл участвовать в авторитарных выборах?

Не секрет, что большая часть современных автократий проводит выборы. Значительная их доля — это электоральные авторитарные режимы: в них проходят регулярные многопартийные выборы, однако они не являются свободными, честными и конкурентными (хотя степень конкурентности таких выборов бывает разной).

Авторитарные выборы не бесполезны: они придают недемократическим режимам внутреннюю и внешнюю легитимность, служат своеобразным инструментом сбора обратной связи от населения и элит, позволяют кооптировать часть оппозиции — включить ее в политическую систему в обмен на лояльность власти. С другой стороны, электоральные процедуры могут стать окном возможности для оппозиции, которая может попытаться увеличить свою поддержку, призвав электорат прийти на участки, а в некоторых случаях — даже победить.

В результате перед каждыми выборами сторонники демократизации сталкиваются с дилеммой: а нужно ли в них участвовать? Этому вопросу посвящена статья "Voting in Authoritarian Elections" (2025) — она больше политтеоретическая чем эмпирическая.

Авторы работы выделяют три основных подхода, через которые можно рассмотреть смысл голосования в автократии:

Правосудный или инструментальный подход (Justice-based). Участие в выборах ценно в том случае, если оно ведет к более справедливым результатам, улучшению ситуации с защитой прав и свобод, смене власти. В условиях авторитаризма этот подход оказывается под вопросом, потому что как правило выборы при нем не приводят к политическим изменениям.

Эпистемический подход (Epistemic). Как я уже писал выше, в автократиях выборы служат инструментом сбора обратной связи с населения и элит: скажем, если какая-то часть общества оказывается недовольна государственной политикой, она может сигнализировать властям свою позицию даже через недемократические выборы. К смене власти это не приведет, но может способствовать корректировке курса.

Процедурный подход (Proceduralist). Для гражданина участие в выборах может быть способом проявления своей субъектности и агентности — в условиях авторитаризма поход на участок остается одним из немногих безопасных и доступных способов это сделать.

По мнению авторов статьи, участие в выборах при автократии для сторонников демократизации может быть морально оправданным и даже рассматриваться как выполнение гражданского долга. Несмотря на то, что сами процедуры работают в интересах режима, своим участием граждане могут коллективно и активно выразить свою позицию, в отличие от бойкота, который упрощает властям контроль над политическим пространством, поскольку недовольный электорат остается сидеть дома.

При этом авторы вводят важное условие такого участия. Если гражданин решает проголосовать, его демократические убеждения накладывают на него определенные моральные обязательства: нужно голосовать за ту силу или кандидата, который в наибольшей степени способствует демократизации или наиболее эффективно противостоит консолидации власти.

Опять же оговорюсь, что это политтеоретическая статья, она не посвящена эффективности той или иной электоральной стратегии — поэтому если вам интересно поразмышлять о таких вопросах, советую ознакомиться с ней полностью.

Почему ненасильственный протест стал менее эффективным? Как, впрочем, и насильственный

В своем тексте о протестах в авторитарных режимах я ссылался в том числе на известное исследование Эрики Ченовет, посвященное анализу эффективности массовых акций: согласно нему, ненасильственные действия куда чаще достигали своих политических целей чем насильственные.

Дополню этот разговор более актуальной работой автора "The Future of Nonviolent Resistance" (2020). В ней Ченовет показывает, что с 1970-х доля насильственных протестов в мире снижалась, а ненасильственных, наоборот, увеличивалась. Так, 2010-е годы показали исторический максимум по числу массовых акций в мире (картинка 1). Однако вместе с этим существенно сократилась доля успешных случаев (картинка 2). С чем это связано?

Автор дает несколько возможных объяснений этому.

— Протесты стали затрагивать более закрытые и консолидированные автократии, которые эффективнее подавляют массовые акции.
— Автократии учатся друг у друга и поэтому их эффективность повышается — писал об этом здесь.
— Западные демократии стали меньше поддерживать продемократические движения по всему миру — об этом у меня тоже был большой текст.
— Массовые ненасильственные акции стали... менее массовыми: к протестам 2010-х лет в среднем присоединялся меньший протест населения, чем в 1990-х.
— Многие современные продемократические движения делают слишком большую ставку на уличные протесты, забывая об остальных методах политической борьбы.
— Нынешние протесты зачастую организовываются децентрализовано через интернет. В этом их сила, но и слабость: у них нет конкретных лидеров, за ними не стоят институционализированные организации. В итоге протестующим сложно договориться об общих целях, вести переговоры с элитами и добиваться своего.
— В современных ненасильственных протестах все чаще появляется крыло участников, прибегающих к насилию. Если в 1970-1990-х лишь в 30-35% случаев у ненасильственных акций появлялись радикальные сторонники, то в 2010-х число таких кейсов увеличилось до более чем половины. Применение участниками протестов насилия ведет к их делегитимации и падению поддержки обществом.

Естественно, ни одна из этих гипотез сама по себе не объясняет этот тренд, но дает прощупать почву для будущих исследований.

Новое правительство Венгрии выступило с инициативой внести в конституцию страны поправку, предусматривающую установление пожизненного лимита в два срока (или в общей сложности восемь лет) для любого лица, занимающего пост премьер-министра. Поправка ретроактивная и, понятно, направлена лично против Орбана, который теоретически все еще может вновь стать премьером. Однако я думаю, что это концептуально правильное решение. Ограничения на пребывание у власти в условиях парламентской системы исторически крайне редки, да и сейчас из демократий существуют, кажется, только в Андорре (случай ЮАР несколько сложнее, там де-факто премьер называется президентом). Причин несколько, но главная из них – в том, что в парламентской системе барьером против персоналистского перерождения раньше были партии. Чтобы стать премьером, надо было выиграть борьбу за внутрипартийную власть. В партиях старого типа существовала сложная структура – лидер, члены высшего руководства, актив, члены, избиратели – которая создавала чрезвычайно высокий барьер для персонализации власти. Чаще срабатывало, чем нет. Ныне такие структуры существуют лишь рудиментарно, и всё внутрипартийное взаимодействие сводится к прямой коммуникации лидера с избирателями. Это – прямой путь к персонализму. А поскольку восстановить партии в их старом виде невозможно, но при этом парламентская система в них нуждается, нужно адаптировать институциональный дизайн к новым реалиям.

В преддверии ивента о нулевых экономист Григорий Баженов мельком упомянул акции против монетизации льгот 2005 года как единственный действительно широкий общенациональный протест в тогдашней России. Причем протест против вполне понятной реформы по переходу от еще советских неденежных благ к более адресным и денежным социальным мерам поддержки.

Не могу не согласиться. От себя добавлю, что протестная кампания была не просто популярной (ее поддержали практически все системные силы и даже РПЦ), но и отчасти добилась своих требований: из-за беспрецедентного падения рейтингов Путина и ЕР часть мер пришлось откатить. Тем более поразительно, что в наше время об этом историческом событии не вспоминают — а следовало бы.

На этом канале я постоянно напоминаю, что социальная политика (social policy) — всегда про политику (politics). Например, вот фрагмент из моего старого поста о социальной политике в России начала 2000-х:

С приходом к власти Путина ситуация несколько изменилась: открылось окно возможностей для реализации либеральных реформ. В начале 00-х новый популярный президент обеспечил политический патронаж реформистскому правительству, госаппарат становился все более дееспособным, а у государства начали появляться по-настоящему большие деньги. Среди множества запланированных преобразований в планах команды реформаторов числились реформы пенсионной системы, высшего и среднего образования, социальных льгот. Каждая из этих реформ не была полноценно реализована из-за сопротивления бюрократии, заинтересованных групп-сторонников статуса-кво и недостаточной поддержки первого лица. Монетизация льгот (вспоминаем, что советская система делала ставку на неденежные блага) и вовсе привела к первой по-настоящему масштабной волне массовых протестов и резкому падению рейтингов Путина, особенно среди ядерного электората — пожилых людей. Для автократа это окажется важным уроком о том, как следует проводить социальную политику так, чтобы и поддержку важных для себя групп населения обеспечивать, и бюджет не надорвать.

Надеюсь, Григорий и Василий обсудят эту историю подробнее на ивенте в это воскресенье — приходите, кстати!

Есть ли идеология у персоналистских лидеров?

Принято считать, что в отличие от многих диктатур прошлого, вроде коммунистических партийных автократий, у современных персоналистских режимов нет какой-то конкретной идеологии. Стройный набор ценностей лишь ограничивает свободу маневра для недемократического правления, лишает его гибкости — поэтому вместо идеологий авторитарные режимы используют размытые и противоречивые фреймы. Этого взгляда придерживается, например, известный исследователь авторитарных режимов Милан Сволик. 

Взять хотя бы нынешнюю РФ. Российские власти умудряются сочетать несочетаемое: ностальгию по Советскому Союзу и любовь к Российской империи, борьбу с неоколониализмом и имперство, национализм и мультикультурализм, поддержку социального равенства и принципов рыночной экономики, консерватизм и революционную борьбу против устоявшегося миропорядка. Как говорится, его идеи… 

Другая точка зрения сводится к тому, что за политикой нынешних персоналистских лидеров стоят конкретные идеологии: в зависимости от лидера и автора-исследователя автократу приписывают этнический национализм, неолиберализм или даже фашизм. Мировые медиа пишут о глобальном «правом» повороте, имея в виду приход к власти персоналистских лидеров или несистемных партий по всему миру. Вполне мейнстримные исследователи пытаются разглядеть в современной России признаки фашизма. 

Признаюсь, на протяжении большей части лет изучения сравнительной политологии я скорее придерживался первой точки зрения: о каких идеологиях в современных персоналистских режимах может идти речь, если никакой четкой системы взглядов за ними нет? Однако в последние годы мой взгляд на этот вопрос несколько изменился и нюансировался под влиянием авторов, которые (в отличие от меня) глубоко разбираются в этом вопросе. 

Стоят ли какие-то идеологии за современными персоналистскими лидерами? Можем ли мы нащупать общие политические позиции и ценности у Эрдогана, Моди, Путина или Орбана? Если да, то какие? В новом тексте я с опорой на актуальные академические исследования рассказываю, какую роль играет идеология в современных персоналистских автократиях.

Читать на Бусти

Читать на Патреоне

Читать в Телеграме

Увидел фрагмент рисерча от коллеги по альма-матер и Телеграму, посвященный связи между уровнем протестности российских регионов и их авторитарностью. Ожидаемо, чем регион более автократичен — тем меньше в нем протестов. Что полностью сходится с выводами прошлых научных работ, изучающих политическую активность в российских регионах. Об этом писал в одном старом посте:

Кстати, наглядный пример заблуждения касательно фальсификаций на выборах и массовых протестов. Интуитивно может показаться, что чем более аномальны результаты голосования, тем больше недовольно население, а протесты масштабнее. На деле же все с точностью да наоборот.

[..]

Похожую картину мы наблюдаем и внутри России: наиболее аномальные результаты выборов демонстрируют регионы и территории с наименее конкурентной политикой, где оппозиция, медиа и третий сектор чувствуют себя совсем печально — поэтому никаких массовых протестов там не наблюдается. У Семенова, Завадской и Лобановой есть интересный рисерч со сравнительным анализом регионов РФ, в котором они доказывают, что между показателями явки, результатами победителя и числом сообщений о фальсификациях либо нет связи, либо она вообще негативная.

В общем-то в очередной раз призываю не смотреть поверхностно на вопрос, а больше думать над тем, «что видно и чего не видно».

Ежегодно обновляю этот пост к дате с рекомендациями о том, что почитать и послушать к 12 июня — приятного ознакомления. Так, к списку ниже я бы ещё добавил «Коллапс. Гибель Советского Союза» Зубка, которую ранее забыл вписать.

Скоро вернусь из отпуска и продолжу регулярно выкладывать посты.

12 июня 1990 года Съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете России, которую в тот же день подписал председатель Верховного совета РСФСР Борис Ельцин. Это событие стало важным шагом в борьбе республиканской политической элиты и оппозиции с союзным руководством. Позже эта дата стала историческим основанием для официального государственного праздника — Дня России или Дня независимости России.

К сожалению, в наше время история распада СССР рассматривается полярно и политизировано — либо с позиции «великой геополитической катастрофы», которая была вызвана действием внешний сил и неких «предателей» изнутри, либо наоборот как идеологическое поражение «сил зла» против «сил добра» — демократов.

Поэтому я хочу посоветовать сразу несколько медиа-материалов и академической литературы по теме, чтобы вы лучше разобрались, что же происходило в России на рубеже 1980-1990-х:

Посмотреть/послушать:

— курс политолога Кирилла Рогова «Большой транзит» — замечательная серия видео-лекций о политической истории СССР и России от начала Перестройки до транзита власти в 1999 году. Из него вы узнаете: как и почему начались реформы Горбачева, к каким конфликтам внутри политической системы СССР они привели, как коллапсировали главные институты режима, как происходил переходный период 1991-1993 годов, а также как выглядела политика в России 1990-х на федеральном и региональном уровне.

— Два ролика экономиста Григория Баженова: 1) про экономические причины коллапса СССР, провальные реформы при Горбачеве и появление олигархов; 2) про политэкономию первой половины 1990-х: Павловскую реформу, реформы Гайдара и проблему инфляции.

Почитать:

— Kotkin, Stephen. "Armageddon Averted. The Soviet Collapse, 1970-2000" (2008) — отличная книга-саммари о причинах коллапса советского авторитарного режима. Большой плюс работы заключается в том, что она позволяет взглянуть на фундаментальные факторы наступления в СССР экономического и политического кризиса, которые уходят своими корнями еще в 1970-е и ранее.

— Cohen, Stephen F. “Was the Soviet System Reformable?” (2004) — статья о том, насколько вообще была реалистичной попытка Горбачева осуществить масштабные политические и экономические реформы в СССР, не затрагивая базовые институты, на которых держался советский политический режим. Не со всеми выводами статьи согласен, но она правда достойна вашего внимания.

— Николай Митрохин. «Очерки советской экономической политики в 1965-1989 годах» (2023) — книга в двух томах историка позднесоветского периода Николая Митрохина это, пожалуй, один из самых увлекательных и обстоятельных рассказов об экономической стороне коллапса советской системы (особенно для тех, кто читал «Гибель империи» Гайдара, но хочет узнать больше). Я бы сказал, что это взгляд на причины конца СССР со стороны political economy — как и почему принимались те или иные экономические политики, в чьих интересах, как они провоцировали конфликты внутри советских элит и т.д.

В дополнение к источникам выше советую почитать вот эту статью Владимира Гельмана о причинах неудачной демократизации России в начале 1990-х.

Как авторитарный режим может расколоть оппозицию

С интересом наблюдаю за сюжетом последних недель в Турции: раскол в Республиканской народной партии (РНП) — крупнейшей оппозиционной силе в стране. Это событие — наглядный пример того, как автократы могут мастерски ослаблять даже самых сильных оппонентов, манипулируя для этого государственными институтами.

Как я уже рассказывал в этом тексте, на протяжении большей части истории Турецкой Республики РНП занимала доминирующее положение во внутренней политике страны. Достаточно сказать, что партию основал сам Мустафа Кемаль Ататюрк, в 1920-1950-х она выстроила партийный режим, а в последующие годы РНП оставалась одной из ключевых политических сил Турции. С приходом к власти Эрдогана в начале 2000-х РНП оставалась крупнейшей оппозиционной партией.

На протяжении 2000-2010-х РНП скорее находилась в состоянии упадка, с которым ассоциируются имена двух ее председателей: Дениза Байкала (лидер до 2010 года) и Кемаля Кылычдароглу (2010-2023). В 2019 году Республиканская партия выиграла мэрские выборы в Стамбуле и Анкаре, где главами городов избрали Экрема Имамоглу и Мансура Яваша. Особенно успешным оказался первый случай: победа в крупнейшем городе позволила РНП нарастить общенациональную поддержку, а Имамоглу стал одним из популярнейших политиков страны — об этом писал здесь. В партию стало приходить все больше новых лиц, менялись ее подходы к ведению избирательных кампаний. РНП накапливала политический капитал и постепенно усиливалась на общенациональном уровне.

В 2023 году председатель партии Кемаль Кылычдароглу получил достойный результат на президентских выборах, незначительно уступив Эрдогану во втором туре — это стало возможным как благодаря тому, что Кылычдароглу выступал как единый кандидат от множества оппозиционных партий, так и накопительному эффекту от роста популярности РНП. Однако в том же 2023 году Кылычдароглу проиграл внепартийные выборы новым, молодым лидерам, которые стояли за многими электоральными победами республиканцев последних лет. Новым председателем стал Озгюр Озель. Так, в 2024 году Республиканская партия показала отличные результаты на местных выборах, даже обогнав правящую партию Эрдогана — об этом у меня уже выходил пост. Это крайне достойный результат для оппозиции в условиях электорального авторитаризма.

Поначалу Эрдоган отвечал на это силовыми акциями. Так, в начале 2025 году был задержан мэр Стамбула Экрем Имамоглу — потенциальный кандидат от РНП на следующих президентских выборах, чья популярность приближалась к Эрдогану. В последующие месяцы были возбуждены уголовные дела на ряд других мэров от РНП. Несмотря на это, уровень поддержки партии оставался высоким. Тогда власти пошли другим, куда более оригинальным путем.

21 мая 2026 года Апелляционный суд Анкары признал недействительным результаты партийного съезда РНП 2023 года, постановил временно отстранить действующего председателя Озеля и вернуть полномочия предыдущему председателю Кылычдароглу, чтобы тот провел новый внеочередной съезд. Озель и большая часть сторонников РНП попытались сопротивляться этому решению и обжаловать его, но безуспешно: судебная власть встала на сторону Кылычдароглу, а сам бывший председатель уже принялся расставлять своих людей на партийные должности. 24 мая турецкие силовики силой вытеснили сторонников Озеля из их собственной штаб-квартиры в Анкаре. 9 июня Кылычдароглу и Озель объявили о проведении двух конкурирующих партийных собраний в один и тот же день. Первые — в штаб-квартире партии, вторые — в здании турецкого парламента, поскольку большинство депутатов РНП выступили против отмены результатов съезда.

Скорее всего, дело закончится окончательным угоном бренда РНП ее старым председателем и созданием новой партии — вопрос в том, успеют ли оппозиционеры все это провернуть, если власти внезапно решат провести досрочные национальные выборы, устранив, конкурентов.

Мастерство divide et impera в исполнении Эрдогана: найти камень преткновения в главной оппозиционной партии — раскол «молодых» и «стариков» — и ударить прямо туда.

Хороший пост от коллеги по мотивам запрета доступа в соцсети для детей младше 16 лет в Великобритании. Скептическое отношение к соцсетям и общий технопессимизм более старших поколений, считающих интернет причиной множества современных социальных проблем, действительно популярны на Западе — например, вот данные по другой европейской стране: Германии. Так что нынешняя волна законопроектов об «интернете по паспорту» действительно находит поддержку значительной части электората демократических стран.

Кроме запроса со стороны избирателей, у ограничительной политики в отношении сети есть и свои интересанты, о чем я рассказывал на примере провалившегося законопроекта о контроле чатов в ЕС. Это силовые структуры, которые стремятся максимизировать свои полномочия, и компании, поставляющие платформам софт по верификации пользователей: нетрудно догадаться, что контроль возраста требует деанонимизации и анализа больших данных.

Почему столь похожие по сути законопроекты стали обсуждать и принимать сразу во многих странах? Некоторые могут увидеть за этими процессами целый «заговор глобалистских элит» (да, я реально встречал такую точку зрения — кажется, мне нужно меньше сидеть в Твиттере). На самом деле все куда скучнее и проще. Государственные политики в одних странах влияют на разработку и внедрение политик в других — в литературе это называется policy transfer или policy diffusion. Чиновники, политики и эксперты постоянно отслеживают чужой опыт и используют его для собственных наработок. Международные и наднациональные институты, исследовательские организации, профессиональные объединения и связи (их еще называют эпистемическими сообществами) — все это способствует постоянному обмену опытом между десижн-мейкерами и теми, кто их консультирует.

В общем, в этой глобальной истории с запретом соцсетей для подростков и деаноном пользователей сложилось сразу несколько факторов: широкая коалиция интересантов, общественный запрос и циркуляция опыта в профессиональном сообществе.