Пока на деловой программе «Нового движения» продюсеры бодались с представителями новых медиа (телеграм-блогерами) на предмет взаимных ожиданий (о поддержке, скажем, франшизы «Чебурашка»), посол медиа традиционного — редактор наших сайта и соцсетей Сергей Кулешов — отправился смотреть первый блок короткометражной программы «Движ».

Показы коротких метров из внеконкурсной программы «Нового движения» начались с трёх картин, выводящих тему раскола — пока преимущественно внутреннего — в ключевые.

В пятиминутное «Одиночество круглое» Виктории Беляковой под разными ракурсами, один острее другого, укладывается раздвоение сознания. В процедурном кабинете субличности атакуют друг друга бумажным самолетиком, пока сиделка (в амплуа Ольги Лапшиной, не наоборот) в регистратуре ПНД греет уши радиоактивным треском пузатого телевизора. Забывшего все прочие, кроме РЕНтивишного, языки. «Мама, мы все тяжело больны», а значит решение о том, кто умыкнул больничный халат, а кто в нем добровольно прописался, можно отложить до закономерного возведения одиночества в квадрат.

В монохромной ретро-драме «Можно без отчества» Анастасии Строгановой на схожий манер шепелявит радио. Сводки из Афганистана аранжируют семейную драму: в деревенский дом к женщине, раздвоенной драматургией на бабушку и внучку, приезжает блудный сын-отец. Разрываясь между двумя ипостасями, мужчина ныкает идентичность в глубине крохотной комнаты. Финальный эпизод зачинается радио-сказкой о трёх сестрах под окном, хотя уместнее вспомнить Кощея. Дескать, в углу чемодан, а в чемодане военный билет гражданина СССР, а в военном билете путевка в никуда, портал в невозможность заполнить собой паузу между поколениями. Поколениями, которые отечество приучает жить без отчеств.

Получасовая картина «Пустые места», снятая Алексеем Чаминым, сперва эффектно приглашает зрителя к игре в гляделки с затылком одной из героинь — переводчицы с китайского. Линия раскола проводится едва камера провожает её нанимательницу, архитектурного подрядчика, в сон: формат 4:3, пригодный для анемичных московских улиц, трансформируется в полноэкранные, то бишь полнокровные грезы-воспоминания, населенные горами, пляжем, овечками. Режиссер здесь нанимает в бильд-редакторы непроговоренную тоску, обозначающую себя то обрывками фраз, то играющей в наушниках тишиной, всего больше — пустотами. Отсутствия, вопреки логике, стройнят нарратив: киногения сообщает внятность здешней работе боли, исключенной умолчаниями из причинно-следственной логики травмы.

#новоедвижение2026

В оправдания своей неиссякаемой уже сутки симпатии к кор метру «К памяти» я выбрал сразу и сентиментальность, и ментальное расстройство.

Пока не счел достаточным основанием полюбить фильм звериное кинематографическое чутье молодого режиссера Стефании Астафьевой. Ей едва 20 лет, а она уже победила юношескую близорукость и ещё не поддалась старческой дальнозоркости.

Для меня это кино — попытка найти аудиовизуальный эквивалент великой русской книге «Памяти памяти» Марии Степановой. Той её части, в которой местами меняются родитель и дитё, а политика воспоминаний, их архитектоника цензурирует опорно-двигательный аппарат сознания.

На экране девочка рассказывает о матери. Или мать рассказывает о собственной родительнице. В сущности, эти процессы становятся тождественны, едва художественное пространство подчиняется — вместо закономерной в данном случае практике дневника — логике вербатимов.

Вот один из них: бледнокожие люди ходят по кругу, тарабанят на музыкальных инструментах, хороводом сковывают камеру. Та, кружась по собственной оси, прыгает в заведомо проигрышный дэнс-баттл с воспоминаниями.

Расстояние до их обрывков — маленькой шагреневой лошадки, стеклянной пепельницы, чужих кнопок на родном домофоне, длящих скрипичную мелодию из предыдущего эпизода, — не помогает преодолеть редкая прямая речь. Язык бессилен, фиксация этого бессилия — ползком с камерой на морально-волевых до полной амнезии. До смерти.

Фильм, снятый сплошным свитч-флоу, не предлагает своему автору выбор, хотя обычно перед камерой либо губы красят, либо душу обнажают. Здесь Стефании приходится даже не чередовать — совмещать эти процессы.

И хореографировать предметно-вещную среду, как будто из пауз между плотностями-подробностями выступит лицо того, кого любишь.

И зумировать до предела черно-белые фотографии, как будто путь к любимым, а значит и к себе все еще можно преодолеть блоу-апом.

Наконец, скрипка — одна на двоих, на мать и дочь — не всегда овеществлена. И в руках ребенка звучит инструмент, пока пальцы щипают пустоту.

И этот фильм звучит — ничуть не скромно, пусть обстановка и камерная — внутри меня. Хотя там вообще то чёрная пустота.

Про финальный фильм конкурса ничего не хочется говорить. Найти более мизогинную картину чем «Сёрф животное» кажется задачей невыполнимой. Вместо этого лучше поделюсь фотками со вчерашнего дня.

В кадре (помимо меня):

@patersonsdiary
@ershovfilm
@sedmoeiskysstvo
@KuleshovDefect
@kinorevizorr


#НовоеДвижение2026