Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
В субботу мы с моим дорогим другом Василием Азаревичем провели стрим на моем ютуб-канале — и поговорили о тех ступенях, по которым прошло российское общество на пути к революции 1917 года — а также о роли Охранного отделения в них. Если вам удобно — то рекомендую посмотреть спокойно на ютубе, а если не очень — то дублирую здесь в телеграме. Таймкоды прилагаются!
И подписывайтесь на канал!
0:00 — Начало стрима и представление
0:51 — Роберт Дарнтон и книга «Революционный темперамент»
4:04 — Можно ли искать революцию до революции? Метод Дарнтона
6:02 — Событийная история и longue durée: как совместить эпизоды и большие процессы
8:11 — Применим ли подход Дарнтона к русским революциям?
9:40 — Банкетная кампания 1904 года: революция за столом
10:16 — Русско-японская война и кризис ожиданий общества
16:39 — Власть, Святополк-Мирский и «весна» перед 1905 годом
21:21 — Земства, власть и конфликт самоуправления с самодержавием
28:02 — Следила ли охранка за банкетной кампанией?
30:00 — Как росла сеть охранных отделений
31:27 — Победила ли революция 1905 года? Дума, либералы и отложенный финал 1917-го
33:38 — Шорникова, Петров и другие запутанные истории
37:21 — Дело Шорниковой: военная организация РСДРП и разгон Второй Думы
41:24 — Петров и убийство Сергея Карпова: агент, террор и провал контроля
47:03 — Как бывшие агенты разоблачали охранку
48:03 — Ленский расстрел: золото, иностранный капитал и социальный конфликт
50:33 — Ротмистр Трещенков и власть на приисках
53:15 — Как общество и пресса восприняли Ленский расстрел
55:07 — Почему Трещенков стал главным «стрелочником»
56:00 — Репутация охранных отделений: презрение общества и недоверие внутри корпуса жандармов
58:00 — Почему тайная агентурная работа считалась морально сомнительной
59:27 — Карьера офицеров охранных отделений и конфликт с жандармской иерархией
1:08:00 — Джунковский как моральный реформатор охранки
1:14:00 — Российская охранка на фоне Британии и других империй
1:16:00 — Первая мировая война и позднее понимание необходимости реформы полиции
1:22:45 — Могла ли охранка предотвратить революцию?
1:25:00 — Что могла бы сделать полиция в феврале 1917 года?
1:28:00 — Ответы на вопросы
1:35:37 — Прощаемся со зрителями
И подписывайтесь на канал!
0:00 — Начало стрима и представление
0:51 — Роберт Дарнтон и книга «Революционный темперамент»
4:04 — Можно ли искать революцию до революции? Метод Дарнтона
6:02 — Событийная история и longue durée: как совместить эпизоды и большие процессы
8:11 — Применим ли подход Дарнтона к русским революциям?
9:40 — Банкетная кампания 1904 года: революция за столом
10:16 — Русско-японская война и кризис ожиданий общества
16:39 — Власть, Святополк-Мирский и «весна» перед 1905 годом
21:21 — Земства, власть и конфликт самоуправления с самодержавием
28:02 — Следила ли охранка за банкетной кампанией?
30:00 — Как росла сеть охранных отделений
31:27 — Победила ли революция 1905 года? Дума, либералы и отложенный финал 1917-го
33:38 — Шорникова, Петров и другие запутанные истории
37:21 — Дело Шорниковой: военная организация РСДРП и разгон Второй Думы
41:24 — Петров и убийство Сергея Карпова: агент, террор и провал контроля
47:03 — Как бывшие агенты разоблачали охранку
48:03 — Ленский расстрел: золото, иностранный капитал и социальный конфликт
50:33 — Ротмистр Трещенков и власть на приисках
53:15 — Как общество и пресса восприняли Ленский расстрел
55:07 — Почему Трещенков стал главным «стрелочником»
56:00 — Репутация охранных отделений: презрение общества и недоверие внутри корпуса жандармов
58:00 — Почему тайная агентурная работа считалась морально сомнительной
59:27 — Карьера офицеров охранных отделений и конфликт с жандармской иерархией
1:08:00 — Джунковский как моральный реформатор охранки
1:14:00 — Российская охранка на фоне Британии и других империй
1:16:00 — Первая мировая война и позднее понимание необходимости реформы полиции
1:22:45 — Могла ли охранка предотвратить революцию?
1:25:00 — Что могла бы сделать полиция в феврале 1917 года?
1:28:00 — Ответы на вопросы
1:35:37 — Прощаемся со зрителями
🔥7🕊5❤2
Forwarded from Кенотаф
Это было? Или привиделось?
Обложка книги Дуги Бримсона «Кое-что о Билли» возвращает тот необычный момент, когда футбол на непродолжительное время вдруг стал способом вести разговор на самые разные темы. Мужская идентичность, офисные будни, чувство, что ты тратишь свою жизнь на чепуху, ощущение сопричастности, взросление, подлинная «маскулинность» … Футбол годился для почти любого такого разговора — и британская книга об офисном клерке слегка за 30 не была исключением.
Похмелье, загаженный «дошиком» ковер, мятая рубашка — а надо бы вставать и уже на работу бежать. В этой обложке русского издания книжки Дуги Бримсона была собрана суть жизни главного героя этого «мужского ответа» дневнику Бриджет Джонс. Пародия второго порядка — если «Бриджет Джонс» была попыткой перенести в современность «Гордость и предубеждение», то Бримсон, чья популярность в России в какой-то момент серьезным образом превысила ту, которой он достиг в Англии, явно пытался написать свою версию этой беседы о кризисе, вызванном неспособностью поспеть за временем. Билли по пятницам идет в паб, пробивает выезды на родной «Уотфорд», вспоминает о виденных в жизни женских грудях, мечтает о сексе, изнывает от безделья на своей офисной работе и боится увольнения, стесняется женщин, мастурбирует и мучается от похмелья.
Ничего особенного; рутина, повседневность, тоска. Вымученный хэппи энд в конце. Герой наконец-то готов остепениться и идет в «Икею». «Уотфорд, вместе с Элтоном Джоном во главе клуба, проваливает сезон и вылетает из Премьер-лиги. Ну, зато в себе разобрались — разве мало?
В Англии, собственно, книга, совершенно никого кроме болельщиков «Уотфорда» не заинтересовало — подобного рода фигура и исповедально-дневниковый формат произведения никого не впечатлял; тем более, что на эти темы в Англии и снимали, и писали с начала 1980-х.
В России же у Бримсона в целом была другая судьба — он преподносился как пророк тайного знания о том, как на самом деле живут футбольные фанаты в самой Англии, и потому книга на русском выдержала несколько переизданий в середине нулевых. Да и сам тип менеджера среднего звена, страдающего фигней на работе, был чем-то новым, только осмысляемым — будь то в песне «Ленинграда», в сериале о Кате Пушкаревой — или вот в переводном английском романе. Легло на идеальную почву.
Но не только Бримсон, который выпускал одну за другой книгу о футбольных фанатах. Ник Хорнби и его «Футбольная горячка» — наводящее тоску описание страданий лондонца из-за игр «Арсенала» и размышление о собственной жизни через призму футбольных сражений. «Хулиганы Зеленой улицы», «Фабрика футбола», «Гол!», «Играй как Бекхэм», «Ушедшее время» (по одноименному роману Сэмпсона), «Убойный футбол»… В конце 1990-х — начале 2000-х годов футбол превратился из телевизионного развлечения для мужчин средних лет в способ размышлять о современности, примеряя на себя роль не столько футболиста, сколько болельщика. Причем необязательно хулигана, здесь как будто была важнее социальная роль в новом контексте.
В 1990-е футбол вдруг стал вновь культурно модным явлением, особенно в Британии. Он модернизировался, разбогател, стал частью нового лица британской культуры: где воротник Эрика Кантона шел в одном пакете с Blur, Oasis, Гарри Потером, Тони Блэром и сэром Алексом Фергюсоном. Футбол стал превращаться в мировой спектакль и в этом процессе вдруг сошлись такие разные линии: с одной стороны, Хорнби и «Играй как Бекхэм», где футбол — язык мечты и идентичности; с другой — Бримсон и Джон Кинг, где футбол — язык драки, класса и мужского кризиса.
В России к этому добавлялась ещё и своя тревога. У нас футбол в нулевые был не столько модой, не столько шарфами и пабами, в нём пытались найти один из способов пощупать «нормальность». Футбол давал не только связь с внешним миром, но и позволял ее измерить — и доказать, что мы такие же как и все остальные. А вообще даже и лучше.
Может быть, поэтому футбольная культура нулевых казалась чем-то большим, чем развлечением.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Обложка книги Дуги Бримсона «Кое-что о Билли» возвращает тот необычный момент, когда футбол на непродолжительное время вдруг стал способом вести разговор на самые разные темы. Мужская идентичность, офисные будни, чувство, что ты тратишь свою жизнь на чепуху, ощущение сопричастности, взросление, подлинная «маскулинность» … Футбол годился для почти любого такого разговора — и британская книга об офисном клерке слегка за 30 не была исключением.
Похмелье, загаженный «дошиком» ковер, мятая рубашка — а надо бы вставать и уже на работу бежать. В этой обложке русского издания книжки Дуги Бримсона была собрана суть жизни главного героя этого «мужского ответа» дневнику Бриджет Джонс. Пародия второго порядка — если «Бриджет Джонс» была попыткой перенести в современность «Гордость и предубеждение», то Бримсон, чья популярность в России в какой-то момент серьезным образом превысила ту, которой он достиг в Англии, явно пытался написать свою версию этой беседы о кризисе, вызванном неспособностью поспеть за временем. Билли по пятницам идет в паб, пробивает выезды на родной «Уотфорд», вспоминает о виденных в жизни женских грудях, мечтает о сексе, изнывает от безделья на своей офисной работе и боится увольнения, стесняется женщин, мастурбирует и мучается от похмелья.
Ничего особенного; рутина, повседневность, тоска. Вымученный хэппи энд в конце. Герой наконец-то готов остепениться и идет в «Икею». «Уотфорд, вместе с Элтоном Джоном во главе клуба, проваливает сезон и вылетает из Премьер-лиги. Ну, зато в себе разобрались — разве мало?
В Англии, собственно, книга, совершенно никого кроме болельщиков «Уотфорда» не заинтересовало — подобного рода фигура и исповедально-дневниковый формат произведения никого не впечатлял; тем более, что на эти темы в Англии и снимали, и писали с начала 1980-х.
В России же у Бримсона в целом была другая судьба — он преподносился как пророк тайного знания о том, как на самом деле живут футбольные фанаты в самой Англии, и потому книга на русском выдержала несколько переизданий в середине нулевых. Да и сам тип менеджера среднего звена, страдающего фигней на работе, был чем-то новым, только осмысляемым — будь то в песне «Ленинграда», в сериале о Кате Пушкаревой — или вот в переводном английском романе. Легло на идеальную почву.
Но не только Бримсон, который выпускал одну за другой книгу о футбольных фанатах. Ник Хорнби и его «Футбольная горячка» — наводящее тоску описание страданий лондонца из-за игр «Арсенала» и размышление о собственной жизни через призму футбольных сражений. «Хулиганы Зеленой улицы», «Фабрика футбола», «Гол!», «Играй как Бекхэм», «Ушедшее время» (по одноименному роману Сэмпсона), «Убойный футбол»… В конце 1990-х — начале 2000-х годов футбол превратился из телевизионного развлечения для мужчин средних лет в способ размышлять о современности, примеряя на себя роль не столько футболиста, сколько болельщика. Причем необязательно хулигана, здесь как будто была важнее социальная роль в новом контексте.
В 1990-е футбол вдруг стал вновь культурно модным явлением, особенно в Британии. Он модернизировался, разбогател, стал частью нового лица британской культуры: где воротник Эрика Кантона шел в одном пакете с Blur, Oasis, Гарри Потером, Тони Блэром и сэром Алексом Фергюсоном. Футбол стал превращаться в мировой спектакль и в этом процессе вдруг сошлись такие разные линии: с одной стороны, Хорнби и «Играй как Бекхэм», где футбол — язык мечты и идентичности; с другой — Бримсон и Джон Кинг, где футбол — язык драки, класса и мужского кризиса.
В России к этому добавлялась ещё и своя тревога. У нас футбол в нулевые был не столько модой, не столько шарфами и пабами, в нём пытались найти один из способов пощупать «нормальность». Футбол давал не только связь с внешним миром, но и позволял ее измерить — и доказать, что мы такие же как и все остальные. А вообще даже и лучше.
Может быть, поэтому футбольная культура нулевых казалась чем-то большим, чем развлечением.
#сенников #коврик_у_кенотафа
❤14🔥4👏4
Forwarded from Пилигрим
Философ Илья Инишев отмечает, что современная постэкранная реальность требует бдительности и грамотности – в обилии визуальных форм нужно уметь разбираться.
«Пилигрим» старается помогать с медиальной гигиеной и для этого еженедельно выпускает дайджест материалов за прошедшие семь дней. В июне привычный формат обновился, но принципы остались неизменными – в подборку входят наиболее интересные русско- и англоязычные материалы о кино (и вокруг него).
Читать
В этот раз Никита Смирнов собрал тексты о проникновении ютюберов в киноиндустрию, загадочных параллелях между Мэрилин Монро и Бритни Спирс и теоретическом вкладе ушедшего на прошлой неделе Эдгара Морена. В подборке Андрей Звягинцев соседствует с юной Риз Уизерспун и вечным Чарли Чаплином, но место остается и Йонасу Мекасу. А статья упомянутого Ильи Инишева становится текстом недели.
«Пилигрим» старается помогать с медиальной гигиеной и для этого еженедельно выпускает дайджест материалов за прошедшие семь дней. В июне привычный формат обновился, но принципы остались неизменными – в подборку входят наиболее интересные русско- и англоязычные материалы о кино (и вокруг него).
Читать
В этот раз Никита Смирнов собрал тексты о проникновении ютюберов в киноиндустрию, загадочных параллелях между Мэрилин Монро и Бритни Спирс и теоретическом вкладе ушедшего на прошлой неделе Эдгара Морена. В подборке Андрей Звягинцев соседствует с юной Риз Уизерспун и вечным Чарли Чаплином, но место остается и Йонасу Мекасу. А статья упомянутого Ильи Инишева становится текстом недели.
❤2
Forwarded from СЕАНС
«Город утопии Ле Корбюзье»: этот город не похожий ни на что вокруг
На Beat Film Festival покажут документальное эссе-травелог об одном из самых умышленных городов на Земле — нет, не о Петербурге, а об индийском Чандигархе, спроектированном Ле Корбюзье в 1950-х годах.
Егор Сенников посмотрел картину швейцарских режиссеров Карин Бухер и Томаса Каррера и пришел к выводу, что жить можно даже в мечте, облеченной в бетон и сталь. Снимать о ней кино — гораздо сложнее.
https://seance.ru/articles/etot-gorod/
На Beat Film Festival покажут документальное эссе-травелог об одном из самых умышленных городов на Земле — нет, не о Петербурге, а об индийском Чандигархе, спроектированном Ле Корбюзье в 1950-х годах.
Егор Сенников посмотрел картину швейцарских режиссеров Карин Бухер и Томаса Каррера и пришел к выводу, что жить можно даже в мечте, облеченной в бетон и сталь. Снимать о ней кино — гораздо сложнее.
https://seance.ru/articles/etot-gorod/
🔥5
Forwarded from Кенотаф
Увидеть лес за деревьями
Рыхлый снег рассыпается под ногами, весенний воздух пахнет сыростью, землей и прелой листвой. Голое мокрое дерево. Серое небо, затянутое тучами — через которые иногда пробиваются солнечные лучи.
Весна в России — неказистая, неуверенная в своем праве на существование. И ветер доносит запахи ближайшего города.
Как предмет обихода или всеми виденное явление становится художественным образом? Что в оптике художника или фотографа позволяет отделить объект от фона — и вывести на первый план? Почему одни образы навсегда впечатываются в память и передаются из поколения в поколение, а другие смываются потоком времени?
Я не знаю ответов на эти вопросы.
Но всегда интересно посмотреть на закулисную работу художника по монтажу реальности — что он берет, что отбраковывает и что отпускает.
Норман Роквелл, как и положено блестящему иллюстратору, был мастером производства мемов, которые, надо сказать, ничуть не устарели за десятилетия.
Вы все видели его «Свободу слова», даже если не знали автора — простой рабочий встает и говорит что-то поперек мнения большинства. Он создавал визуальный язык, которым легко описать идеальную Americana — вот скауты, вот идеальное семейство или американские рабочие (сейчас доедят сэндвич и будут снова трудиться во славу американского флага и нации), молитва перед обедом и бейсболисты, румяные американские солдаты и встреча Рождества всей семьей… Его образы прямолинейны, ясны — то, что нужно для идеальной журнальной иллюстрации времен, когда массовая печать была на коне.
По большому счету, Роквелл всегда работал в жанре социалистического реализма — только обслуживал не партию большевиков, а раз за разом находя способы описать американскую капиталистическую утопию. Не царства доллара и Кольта, а мир идеальных соседей, милых подростков, упорных тружеников и благочестивых матерей семейства. Если хотите, можно назвать этот метод реализмом капиталистическим: реалистический по форме, капиталистический по содержанию. Если у соцреалистов на первом месте стояла задача по созданию идеального образа рабочей власти, то заказчики работ Роквелла гнались за продажей тиража.
В 1967 году американский журнал Look замыслил лонгрид о 50-летии СССР — и иллюстрации к нему заказал Роквеллу. Так родилась картина «Русские школьники» или «Русский класс». До сих пор идут споры — бывал ли Роквелл в советской школе, — но даже если и бывал, то саму иллюстрацию писал по фотографии.
Перед нами чужой взгляд на то, как в предельном идеале выглядит советский школьный класс. Как и всегда у Роквелла, идея прямолинейная: школьники смотрят на гипсовый бюст Ленина, расположенный на месте учителя, на стене висит ленинское же дацзыбао («Учиться, учиться и еще раз учиться!») и лишь один мальчик смотрит в окно, очевидно, увидев там что-то поинтереснее Ильича. Вот оно, внутреннее содержание советского образовательного проекта, выпускники которого обошли в космической гонке американцев — протестантское преклонение перед образованием и трудом. Образ настолько соцреалистический, что если не обращать внимание на букву «У», то легко представить себе эту картину на выставке в МОСХе.
А вот если взглянуть на фотографию, по которой, как предполагают, и писал Роквелл, то вскрывается механизм работы художника, который сам себе вообразил советский мир и убрал все, что показалось лишним.
На стене в московской школе висит репродукция картины «Грачи прилетели» — и ее отсутствие на полотне Роквелла кажется зияющей дырой. Конечно же, не ленинское изречение, а именно вот этот образ хлипкой российской весны — то, без чего невозможно представить нам себя, школу и взгляд на мир. Этот рассыпающийся снег, и настроение, уловленное поэтом «вонь, грязь — весной я болен; кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены». Бедность, скупость природы в этот период — но и надежда на скорое новое начало.
Рыхлый весенний снег переживет и нас, и Ленина, и соцреализм. Грачи улетят и прилетят вновь — а он так и будет таять под ногами.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Рыхлый снег рассыпается под ногами, весенний воздух пахнет сыростью, землей и прелой листвой. Голое мокрое дерево. Серое небо, затянутое тучами — через которые иногда пробиваются солнечные лучи.
Весна в России — неказистая, неуверенная в своем праве на существование. И ветер доносит запахи ближайшего города.
Как предмет обихода или всеми виденное явление становится художественным образом? Что в оптике художника или фотографа позволяет отделить объект от фона — и вывести на первый план? Почему одни образы навсегда впечатываются в память и передаются из поколения в поколение, а другие смываются потоком времени?
Я не знаю ответов на эти вопросы.
Но всегда интересно посмотреть на закулисную работу художника по монтажу реальности — что он берет, что отбраковывает и что отпускает.
Норман Роквелл, как и положено блестящему иллюстратору, был мастером производства мемов, которые, надо сказать, ничуть не устарели за десятилетия.
Вы все видели его «Свободу слова», даже если не знали автора — простой рабочий встает и говорит что-то поперек мнения большинства. Он создавал визуальный язык, которым легко описать идеальную Americana — вот скауты, вот идеальное семейство или американские рабочие (сейчас доедят сэндвич и будут снова трудиться во славу американского флага и нации), молитва перед обедом и бейсболисты, румяные американские солдаты и встреча Рождества всей семьей… Его образы прямолинейны, ясны — то, что нужно для идеальной журнальной иллюстрации времен, когда массовая печать была на коне.
По большому счету, Роквелл всегда работал в жанре социалистического реализма — только обслуживал не партию большевиков, а раз за разом находя способы описать американскую капиталистическую утопию. Не царства доллара и Кольта, а мир идеальных соседей, милых подростков, упорных тружеников и благочестивых матерей семейства. Если хотите, можно назвать этот метод реализмом капиталистическим: реалистический по форме, капиталистический по содержанию. Если у соцреалистов на первом месте стояла задача по созданию идеального образа рабочей власти, то заказчики работ Роквелла гнались за продажей тиража.
В 1967 году американский журнал Look замыслил лонгрид о 50-летии СССР — и иллюстрации к нему заказал Роквеллу. Так родилась картина «Русские школьники» или «Русский класс». До сих пор идут споры — бывал ли Роквелл в советской школе, — но даже если и бывал, то саму иллюстрацию писал по фотографии.
Перед нами чужой взгляд на то, как в предельном идеале выглядит советский школьный класс. Как и всегда у Роквелла, идея прямолинейная: школьники смотрят на гипсовый бюст Ленина, расположенный на месте учителя, на стене висит ленинское же дацзыбао («Учиться, учиться и еще раз учиться!») и лишь один мальчик смотрит в окно, очевидно, увидев там что-то поинтереснее Ильича. Вот оно, внутреннее содержание советского образовательного проекта, выпускники которого обошли в космической гонке американцев — протестантское преклонение перед образованием и трудом. Образ настолько соцреалистический, что если не обращать внимание на букву «У», то легко представить себе эту картину на выставке в МОСХе.
А вот если взглянуть на фотографию, по которой, как предполагают, и писал Роквелл, то вскрывается механизм работы художника, который сам себе вообразил советский мир и убрал все, что показалось лишним.
На стене в московской школе висит репродукция картины «Грачи прилетели» — и ее отсутствие на полотне Роквелла кажется зияющей дырой. Конечно же, не ленинское изречение, а именно вот этот образ хлипкой российской весны — то, без чего невозможно представить нам себя, школу и взгляд на мир. Этот рассыпающийся снег, и настроение, уловленное поэтом «вонь, грязь — весной я болен; кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены». Бедность, скупость природы в этот период — но и надежда на скорое новое начало.
Рыхлый весенний снег переживет и нас, и Ленина, и соцреализм. Грачи улетят и прилетят вновь — а он так и будет таять под ногами.
#сенников #коврик_у_кенотафа
❤9🔥3👏3
Петербург, смерть и литература: анонс нового стрима
В новом стриме в понедельник 15 июня в 20:00 Мск поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном и немного безумном. О Петербурге, где мертвые писатели почему-то живее многих, кладбища оказываются не концом маршрута, а его началом, а прогулка по городу легко может превратиться в абсурдное литературное произведение.
Моим гостем будет писатель Антон Секисов — автор «Бога тревоги», «Курорта», «Комнаты Вагинова» и «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них». Необязательно заранее знать, кто такие ОБЭРИУТЫ, Хармс и Вагинов: как раз попробуем разобраться, почему вокруг этих имен до сих пор возникает такое магнитное поле, чем притягательна смутная петербургская литература 1920–1930-х годов и почему ее странность оказывается удивительно современной.
Поговорим о книгах Антона, о кладбищах и смерти, о том, что значит быть писателем, о смешном ужасе городской жизни, о том, можно ли чувствовать родство с авторами давно исчезнувшей эпохи, что Антон сам любит читать и почему Петербург все время кажется городом в котором тебя ждет некая неразгаданная загадка.
А потом, конечно, ответим на вопросы зрителей!
И подписывайтесь на канал — понемногу растем, но хочется расти дальше.
В новом стриме в понедельник 15 июня в 20:00 Мск поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном и немного безумном. О Петербурге, где мертвые писатели почему-то живее многих, кладбища оказываются не концом маршрута, а его началом, а прогулка по городу легко может превратиться в абсурдное литературное произведение.
Моим гостем будет писатель Антон Секисов — автор «Бога тревоги», «Курорта», «Комнаты Вагинова» и «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них». Необязательно заранее знать, кто такие ОБЭРИУТЫ, Хармс и Вагинов: как раз попробуем разобраться, почему вокруг этих имен до сих пор возникает такое магнитное поле, чем притягательна смутная петербургская литература 1920–1930-х годов и почему ее странность оказывается удивительно современной.
Поговорим о книгах Антона, о кладбищах и смерти, о том, что значит быть писателем, о смешном ужасе городской жизни, о том, можно ли чувствовать родство с авторами давно исчезнувшей эпохи, что Антон сам любит читать и почему Петербург все время кажется городом в котором тебя ждет некая неразгаданная загадка.
А потом, конечно, ответим на вопросы зрителей!
И подписывайтесь на канал — понемногу растем, но хочется расти дальше.
YouTube
ПЕТЕРБУРГ, СМЕХ, СМЕРТЬ И ЛИТЕРАТУРА // Разговор с Антоном Секисовым
Меня зовут Егор Сенников, всю жизнь я пытаюсь понять этот мир до конца, но пока с этим все не так просто как хотелось бы.
В новом стриме в понедельник в 20:00 Мск поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном…
В новом стриме в понедельник в 20:00 Мск поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном…
❤7🔥3👏1
Forwarded from Кенотаф
Перегной и пепел
Продолжая размышлять о фигуре, творчестве и наследии Ильи Эренбурга, резидент «Кенотафа» Егор Сенников отступает на шаг назад — и пытается обозреть со всех сторон то состояние души в котором зарождались первые произведения писателя.
Вы чувствуете растерянность?
Думаете о том, как странно пуст окружающий вас мир, в момент утративший ощущение целостности. Ощущаете бессилие перед неповоротливым механизмом истории? Непонимание того, что ждет за поворотом — и каким вообще будет маршрут?
Даже если нет, поверьте, что само это чувство разлито в воздухе на переломах истории. Родился в одну эпоху, рос в другой, а оказался в третьей, к которой не готовился — ее не предсказывали.
Но теперь те обещания на заре кажутся тихим шепотом камыша, щебетанием пташек, шумом шин на трассе. Их нет, их унесло ветром — как и тот мир, в котором они с таким пафосом и уверенностью произносились.
«Мало того, что наше поколение на собственном опыте по знало, как могут от случая погибать вещи, наиболее прекрасные, и наиболее древние, и наиболее внушительные, и наилучше организованные; оно видело, как в области разума, здравого смысла и чувств стали проявлять себя необычайные феномены, внезапные воплощения парадоксов, грубые нарушения очевидностей».
Это Поль Валери в «Кризисе духа» пишет о своем ощущении от Европы, только-только выползшей из краха Первой мировой. На лицах осела пыль от рухнувших идеалов, небо закоптили пожары, в легкие забился пепел. Но, что самое страшное, вдруг из мира куда-то пропало ощущение уверенности в себе, пронизывавшее жизнь довоенную. Европа почувствовала свою смертность. Свою соотносимость с погибшими цивилизациями прошлого. «Ныне мы видим, что бездна истории достаточно вместительна для всех».
Эренбург, которого как сухой лист, носило по России времен Гражданской, не мог с ним не согласиться.
Рожденный вчера, люблю я вчерашнюю мудрость.
Был на запад мой лик обращен.
Предавши мертвого Бога, я никогда не забуду
Его грозных и детских имен.
<…>
Ваш язык я напрасно учу.
Не могу о грядущем пророчествовать,
А причитать над былым не хочу.
Почва исчезла из под ног не только у Эренбурга. После войны это чувство было разлито в воздухе. Ромен Роллан писал, что раз все рухнуло, то нужно бороться хотя бы за то, чтобы не отдавать снова свободный дух и интеллект на службу государствам и армиям. Макс Вебер в 1917 году констатировал, что мир был расколдован и потому в нем больше нет готовых ответов, иерархий и правил. Зиммель перед своей смертью предрекает гибель модерной культуры. Шпенглер пророчит закат Европы. Великий писатель Роберт Музиль пишет о том, что Европа не просто виновна в своих бедах, не просто больна, а беспомощна — и если хочет когда-нибудь подняться, то ей нужно придумать систему, дисциплину для всего того множества идеалов, которые она породила за века.
Словом, разноголосица. Бессилие. Хаос. В котором все чувствуют себя одинаково плохо — не понимая, что случилось с миром, и как за 4 года было разрушено столь многое. Из него потом соткутся кошмары: политические силы будут искать ответ в строгой авторитарной дисциплине, в анархизме, в коммунизме, в торжестве капитала. Все это окажется шатким мостиком, перейти по которому в будущее не удастся.
Я не знаю грядущего мира,
На моих очах пелена.
Цветок, я на поле брани вырос,
Под железной стопой отзвенела моя весна.
Эренбург — поэт. Эта катастрофа и растерянность перед ее масштабом чувствуется в каждом его стихе послевоенной поры. Чувствуя свою неуместность, но, страшась и не желая расставаться с жизнью, он идет вперед, надеясь, что где-то замаячит огонек, уцепившись взглядом за который, можно будет выйти на широкую дорогу. И что-то для себя он нашел:
Москва! Москва! Безбытье необжитых будней
И жизни чернота у жалкого огня.
Воистину, велик и скуден
Зачин неведомого дня.
Идет, и шаг его чугунен,
По нежной россыпи снегов в овьюженном Кремле.
Но избавило ли его это от растерянности?
Нет, кажется, она не покидала его уже больше никогда.
#улица_эренбурга #сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Продолжая размышлять о фигуре, творчестве и наследии Ильи Эренбурга, резидент «Кенотафа» Егор Сенников отступает на шаг назад — и пытается обозреть со всех сторон то состояние души в котором зарождались первые произведения писателя.
Вы чувствуете растерянность?
Думаете о том, как странно пуст окружающий вас мир, в момент утративший ощущение целостности. Ощущаете бессилие перед неповоротливым механизмом истории? Непонимание того, что ждет за поворотом — и каким вообще будет маршрут?
Даже если нет, поверьте, что само это чувство разлито в воздухе на переломах истории. Родился в одну эпоху, рос в другой, а оказался в третьей, к которой не готовился — ее не предсказывали.
Но теперь те обещания на заре кажутся тихим шепотом камыша, щебетанием пташек, шумом шин на трассе. Их нет, их унесло ветром — как и тот мир, в котором они с таким пафосом и уверенностью произносились.
«Мало того, что наше поколение на собственном опыте по знало, как могут от случая погибать вещи, наиболее прекрасные, и наиболее древние, и наиболее внушительные, и наилучше организованные; оно видело, как в области разума, здравого смысла и чувств стали проявлять себя необычайные феномены, внезапные воплощения парадоксов, грубые нарушения очевидностей».
Это Поль Валери в «Кризисе духа» пишет о своем ощущении от Европы, только-только выползшей из краха Первой мировой. На лицах осела пыль от рухнувших идеалов, небо закоптили пожары, в легкие забился пепел. Но, что самое страшное, вдруг из мира куда-то пропало ощущение уверенности в себе, пронизывавшее жизнь довоенную. Европа почувствовала свою смертность. Свою соотносимость с погибшими цивилизациями прошлого. «Ныне мы видим, что бездна истории достаточно вместительна для всех».
Эренбург, которого как сухой лист, носило по России времен Гражданской, не мог с ним не согласиться.
Рожденный вчера, люблю я вчерашнюю мудрость.
Был на запад мой лик обращен.
Предавши мертвого Бога, я никогда не забуду
Его грозных и детских имен.
<…>
Ваш язык я напрасно учу.
Не могу о грядущем пророчествовать,
А причитать над былым не хочу.
Почва исчезла из под ног не только у Эренбурга. После войны это чувство было разлито в воздухе. Ромен Роллан писал, что раз все рухнуло, то нужно бороться хотя бы за то, чтобы не отдавать снова свободный дух и интеллект на службу государствам и армиям. Макс Вебер в 1917 году констатировал, что мир был расколдован и потому в нем больше нет готовых ответов, иерархий и правил. Зиммель перед своей смертью предрекает гибель модерной культуры. Шпенглер пророчит закат Европы. Великий писатель Роберт Музиль пишет о том, что Европа не просто виновна в своих бедах, не просто больна, а беспомощна — и если хочет когда-нибудь подняться, то ей нужно придумать систему, дисциплину для всего того множества идеалов, которые она породила за века.
Словом, разноголосица. Бессилие. Хаос. В котором все чувствуют себя одинаково плохо — не понимая, что случилось с миром, и как за 4 года было разрушено столь многое. Из него потом соткутся кошмары: политические силы будут искать ответ в строгой авторитарной дисциплине, в анархизме, в коммунизме, в торжестве капитала. Все это окажется шатким мостиком, перейти по которому в будущее не удастся.
Я не знаю грядущего мира,
На моих очах пелена.
Цветок, я на поле брани вырос,
Под железной стопой отзвенела моя весна.
Эренбург — поэт. Эта катастрофа и растерянность перед ее масштабом чувствуется в каждом его стихе послевоенной поры. Чувствуя свою неуместность, но, страшась и не желая расставаться с жизнью, он идет вперед, надеясь, что где-то замаячит огонек, уцепившись взглядом за который, можно будет выйти на широкую дорогу. И что-то для себя он нашел:
Москва! Москва! Безбытье необжитых будней
И жизни чернота у жалкого огня.
Воистину, велик и скуден
Зачин неведомого дня.
Идет, и шаг его чугунен,
По нежной россыпи снегов в овьюженном Кремле.
Но избавило ли его это от растерянности?
Нет, кажется, она не покидала его уже больше никогда.
#улица_эренбурга #сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤4🔥2👏2
Напоминаю, что сегодня вечером — стрим с Антоном Секисовым
Сегодня, в понедельник 15 июня в 20:00 Мск встречаемся на стриме с писателем Антоном Секисовым и поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном и немного безумном. О Петербурге, где мертвые писатели почему-то живее многих, кладбища оказываются не концом маршрута, а его началом, а прогулка по городу легко может превратиться в абсурдное литературное произведение.
Моим гостем будет писатель Антон Секисов — автор «Бога тревоги», «Курорта», «Комнаты Вагинова» и «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них». Необязательно заранее знать, кто такие ОБЭРИУТЫ, Хармс и Вагинов: как раз попробуем разобраться, почему вокруг этих имен до сих пор возникает такое магнитное поле, чем притягательна смутная петербургская литература 1920–1930-х годов и почему ее странность оказывается удивительно современной.
Поговорим о книгах Антона, о кладбищах и смерти, о том, что значит быть писателем, о смешном ужасе городской жизни, о том, можно ли чувствовать родство с авторами давно исчезнувшей эпохи, что Антон сам любит читать и почему Петербург все время кажется городом в котором тебя ждет некая неразгаданная загадка.
А потом, конечно, ответим на вопросы зрителей!
И подписывайтесь на канал — понемногу растем, но хочется расти дальше.
Сегодня, в понедельник 15 июня в 20:00 Мск встречаемся на стриме с писателем Антоном Секисовым и поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном и немного безумном. О Петербурге, где мертвые писатели почему-то живее многих, кладбища оказываются не концом маршрута, а его началом, а прогулка по городу легко может превратиться в абсурдное литературное произведение.
Моим гостем будет писатель Антон Секисов — автор «Бога тревоги», «Курорта», «Комнаты Вагинова» и «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них». Необязательно заранее знать, кто такие ОБЭРИУТЫ, Хармс и Вагинов: как раз попробуем разобраться, почему вокруг этих имен до сих пор возникает такое магнитное поле, чем притягательна смутная петербургская литература 1920–1930-х годов и почему ее странность оказывается удивительно современной.
Поговорим о книгах Антона, о кладбищах и смерти, о том, что значит быть писателем, о смешном ужасе городской жизни, о том, можно ли чувствовать родство с авторами давно исчезнувшей эпохи, что Антон сам любит читать и почему Петербург все время кажется городом в котором тебя ждет некая неразгаданная загадка.
А потом, конечно, ответим на вопросы зрителей!
И подписывайтесь на канал — понемногу растем, но хочется расти дальше.
YouTube
ПЕТЕРБУРГ, СМЕХ, СМЕРТЬ И ЛИТЕРАТУРА // Разговор с Антоном Секисовым
Меня зовут Егор Сенников, всю жизнь я пытаюсь понять этот мир до конца, но пока с этим все не так просто как хотелось бы.
В новом стриме в понедельник в 20:00 Мск поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном…
В новом стриме в понедельник в 20:00 Мск поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном…
🔥8👏2
Через час — встречаемся на стриме!
В 20:00 Мск встречаемся на стриме с писателем Антоном Секисовым и поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном и немного безумном. О Петербурге, где мертвые писатели почему-то живее многих, кладбища оказываются не концом маршрута, а его началом, а прогулка по городу легко может превратиться в абсурдное литературное произведение.
Не забываем!
В 20:00 Мск встречаемся на стриме с писателем Антоном Секисовым и поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном и немного безумном. О Петербурге, где мертвые писатели почему-то живее многих, кладбища оказываются не концом маршрута, а его началом, а прогулка по городу легко может превратиться в абсурдное литературное произведение.
Не забываем!
YouTube
ПЕТЕРБУРГ, СМЕХ, СМЕРТЬ И ЛИТЕРАТУРА // Разговор с Антоном Секисовым
Меня зовут Егор Сенников, всю жизнь я пытаюсь понять этот мир до конца, но пока с этим все не так просто как хотелось бы.
В новом стриме в понедельник в 20:00 Мск поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном…
В новом стриме в понедельник в 20:00 Мск поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном…
👏3❤1
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Вчера провели прекрасный, поэтичный и весьма жизнерадостный эфир с Антоном Секисовым — сформулировали, что Петербург вызывает чувство эйфории и тревоги, пообсуждали античность на развалинах прошлого, поговорили о веселых бобрах и о Константине Вагинове, о футболе и том, почему в Петербурге мертвые порой бывают живее всех живых. В общем, всем рекомендую посмотреть — запись доступна по ссылке, а, также, продублирую ее и здесь — с таймкодами.
И подписывайтесь на канал — осталось всего 5 человек до 500, невероятный шанс войти в узкий клуб первозванных подписчиков легендарного канала.
И на телеграм-канал Антона тоже подписывайтесь!
00:00 Приветствуем зрителей и знакомимся с котом Антона
01:34 Немного о футболе: чемпионат мира и необязательные матчи
03:26 Что сейчас читает Егор
04:26 Что сейчас читает Антон: Васильевский остров, Томас Манн, ленинградские поэты
06:21 Книги как витамины: Сорокин, Хармс, Тынянов, Лидия Гинзбург
09:30 Книги Антона Секисова: Курорт, Комната Вагинова, Зоны отдыха, Бог тревоги
10:06 Тяга к переездам и оживление взгляда
15:28 Первый приезд Антона в Петербург: бабушкины рассказы, Достоевский и тревога от Невского Проспекта
19:12 Любимое секретное место в Петербурге
22:40 ОБЭРИУ, Вагинов и Хармс: странная проза, сдвинутость и канон литературы
28:20 Вагинов и античность: Петербург как пограничное пространство
32:40 Москва как конструктор. Будущий московский текст Антона
34:36 Зоны отдыха: как появился интерес к кладбищам
40:14 Петербург как город мёртвых: Аид и неупокоенность
43:08 Смерть лишенная пафоса
44:52 Петербургская готика и висельный смех: от Достоевского до Пушкина
50:21 Любимые ленинградские авторы: Кривулин, Богданов, Аронзон, Шварц, Шефнер
55:05 Можно ли научиться наблюдательности?
1:01:33 Где живет душа города?
1:04:06 Вопросы зрителей: почему Зощенко считают юмористом?
1:09:47 Бобриные истории
1:12:07 Закулисье реальности и футбольные сюжеты
1:12:54 Когда ждать новую книгу и возможен ли новый аудиосериал?
1:15:24 Современные русские писатели: почему это минное поле
1:19:12 Острый вопрос: Аркадий Северный или Александр Розенбаум?
1:20:06 Тайна вымаранных строк
1:21:44 Елена Шварц: петербургское безумие и метафизическая мощь
1:24:24 Старуха Хармса и русская готика
1:26:20 Прощание со зрителями
И подписывайтесь на канал — осталось всего 5 человек до 500, невероятный шанс войти в узкий клуб первозванных подписчиков легендарного канала.
И на телеграм-канал Антона тоже подписывайтесь!
00:00 Приветствуем зрителей и знакомимся с котом Антона
01:34 Немного о футболе: чемпионат мира и необязательные матчи
03:26 Что сейчас читает Егор
04:26 Что сейчас читает Антон: Васильевский остров, Томас Манн, ленинградские поэты
06:21 Книги как витамины: Сорокин, Хармс, Тынянов, Лидия Гинзбург
09:30 Книги Антона Секисова: Курорт, Комната Вагинова, Зоны отдыха, Бог тревоги
10:06 Тяга к переездам и оживление взгляда
15:28 Первый приезд Антона в Петербург: бабушкины рассказы, Достоевский и тревога от Невского Проспекта
19:12 Любимое секретное место в Петербурге
22:40 ОБЭРИУ, Вагинов и Хармс: странная проза, сдвинутость и канон литературы
28:20 Вагинов и античность: Петербург как пограничное пространство
32:40 Москва как конструктор. Будущий московский текст Антона
34:36 Зоны отдыха: как появился интерес к кладбищам
40:14 Петербург как город мёртвых: Аид и неупокоенность
43:08 Смерть лишенная пафоса
44:52 Петербургская готика и висельный смех: от Достоевского до Пушкина
50:21 Любимые ленинградские авторы: Кривулин, Богданов, Аронзон, Шварц, Шефнер
55:05 Можно ли научиться наблюдательности?
1:01:33 Где живет душа города?
1:04:06 Вопросы зрителей: почему Зощенко считают юмористом?
1:09:47 Бобриные истории
1:12:07 Закулисье реальности и футбольные сюжеты
1:12:54 Когда ждать новую книгу и возможен ли новый аудиосериал?
1:15:24 Современные русские писатели: почему это минное поле
1:19:12 Острый вопрос: Аркадий Северный или Александр Розенбаум?
1:20:06 Тайна вымаранных строк
1:21:44 Елена Шварц: петербургское безумие и метафизическая мощь
1:24:24 Старуха Хармса и русская готика
1:26:20 Прощание со зрителями
❤9👏4🔥2
Forwarded from USSResearch
Пишут, что умер Карло Гинзбург, итальянский историк, один из главных людей, придумавших для нас микроисторию.
К истории СССР он вроде бы прямого отношения не имел. Занимался Средневековьем, ранним Новым временем, ведьмами, инквизицией, народными верованиями, странными следами больших культурных сдвигов в малых человеческих историях. Хотя русская линия в его биографии все же была: отец Гинзбурга, Леоне, родился в Одессе.
И все же для историков советского общества Гинзбург оказался почти своим. Не по предмету, а по способу видеть.
Кажется, любой разговор о советской повседневности рано или поздно упирался в «Сыр и черви». Есть мельник Меноккио, человек вроде бы маленький, незаметный, без места в большой политической истории. Но через него вдруг проступает целый космос XVI века. Если можно увидеть Европу раннего Нового времени через одного мельника, то почему нельзя смотреть на СССР через рабочего или колхозницу?
Да и его работа с протоколами инквизиции легко перекладывается на наши источники, хотя, конечно, с осторожностью. Протоколы ВЧК, ОГПУ, НКВД тоже говорят не только о репрессии. В них можно услышать голоса молчаливого большинства. Историк здесь должен быть не прокурором и не адвокатом, а читателем следов и Гинзбург как раз учил этой внимательности.
Поэтому всем советую прочитать «Сыр и черви». Тем более книгу недавно снова издали по-русски. На итальянском она вышла в 1976 году, ровно полвека назад, но для меня до сих пор остается образцом того, как можно писать историческую книгу.
Еще до этой печальной новости я хотел сделать небольшой семинар к юбилею «Сыра и червей»: поговорить о микроистории, ее российской судьбе и о том, что с ней можно делать дальше. Теперь, видимо, этот разговор станет еще и мемориальным. И, может быть, это правильная форма памяти о Гинзбурге: читать его не как классика на полке, а как человека, который до сих пор учит нас всматриваться в малое, пока через него не начнет проступать большое.
К истории СССР он вроде бы прямого отношения не имел. Занимался Средневековьем, ранним Новым временем, ведьмами, инквизицией, народными верованиями, странными следами больших культурных сдвигов в малых человеческих историях. Хотя русская линия в его биографии все же была: отец Гинзбурга, Леоне, родился в Одессе.
И все же для историков советского общества Гинзбург оказался почти своим. Не по предмету, а по способу видеть.
Кажется, любой разговор о советской повседневности рано или поздно упирался в «Сыр и черви». Есть мельник Меноккио, человек вроде бы маленький, незаметный, без места в большой политической истории. Но через него вдруг проступает целый космос XVI века. Если можно увидеть Европу раннего Нового времени через одного мельника, то почему нельзя смотреть на СССР через рабочего или колхозницу?
Да и его работа с протоколами инквизиции легко перекладывается на наши источники, хотя, конечно, с осторожностью. Протоколы ВЧК, ОГПУ, НКВД тоже говорят не только о репрессии. В них можно услышать голоса молчаливого большинства. Историк здесь должен быть не прокурором и не адвокатом, а читателем следов и Гинзбург как раз учил этой внимательности.
Поэтому всем советую прочитать «Сыр и черви». Тем более книгу недавно снова издали по-русски. На итальянском она вышла в 1976 году, ровно полвека назад, но для меня до сих пор остается образцом того, как можно писать историческую книгу.
Еще до этой печальной новости я хотел сделать небольшой семинар к юбилею «Сыра и червей»: поговорить о микроистории, ее российской судьбе и о том, что с ней можно делать дальше. Теперь, видимо, этот разговор станет еще и мемориальным. И, может быть, это правильная форма памяти о Гинзбурге: читать его не как классика на полке, а как человека, который до сих пор учит нас всматриваться в малое, пока через него не начнет проступать большое.
❤15