В силу разных причин мне редко удается попасть в театр, но это всегда событие, которое долго потом выцветает в памяти. В прошлом декабре ребята из «студии десять» подготовили сюрприз к юбилею Альпины.Проза: несколько этюдов по книгам издательства. Финальным аккордом стал «Типа я», который был больше похож на рок-оперу, чем на студенческий спектакль. Мне кажется, до сих пор слышу саундтрек и голоса актеров. Ощущение полного резонанса со сценой.

И вот уже в ближайшие выходные, 28 февраля и 1 марта, у «студии десять» полноценная премьера — постановка по повести Ислама Ханипаева «Типа я». Ничего ударнее и добрее для окончания этой невозможной зимы и не придумаешь. Сама приехать не смогу (об этом в другой раз), но всех, кто доедет в Горки Ленинские (маршрут вот) агитирую всячески. Подробности у ребят в канале. Думаю, мы о них еще не раз услышим.

фото Романа Шеломенцева.

Кэролайн Блэквуд «Участь Мэри-Роуз» («Подписные издания», 2025. Пер. Александры Глебовской)

О книге про невыносимую тревожность бытия я не могла написать несколько недель, почему-то впечатление вполне сформировалось, но собрать мысли в одну рецензию все не выходило. Конечно, зная контекст и биографию самой Кэролайн, не можешь не нагружать историю дополнительными смыслами, но она сама по себе скроена так, что из намеренно небрежно простеганных швов в каждой главе торчит что-то подозрительное. В этом авторский метод Блэквуд: заморочить читателя, дать ему рифму «роза» и не однажды, чтобы в финале между строк мелькнуло «а нет, показалось» и «вон оно че».

Рован Андерсон, умеренно успешный историк и писатель, рассказывает от первого лица о том, как живет свою многотрудную жизнь: у него есть квартирка в столице и домик в деревне. К квартирке прилагается давняя любовница, к домику — жена и дочь. К Ровану — холодная интонация утомленного интеллектуала, зачаточный алкоголизм, инфантильный эгоизм и одержимость биографией Герты Айртон, первой в истории женщины, получившей награду за изобретение. Но однажды в тишайшей деревне происходит жестокое убийство: жертвой становится шестилетняя Морин; обстоятельства дела быстро раздуваются, кажется, в них вовлечены вообще все, убийцей вот-вот объявят местного садовника, медиаистерия докатывается до Лондона. И Рован рад бы в этом не участвовать вовсе, но его жена Крессида принимает все настолько близко к сердцу, что постепенно сходит с ума, немало изводя родителей убитой своим довольно навязчивым проявлением горя по девочке, о которой Крессида до поры и знать не знала. Впрочем, судя по воспоминаниям Рована, жена всегда была с придурью, а их заторможенная, как будто отстающая в развитии дочь — плод не любви, а стечение условий мезальянса. Любить их обеих Ровану не за что и ощущение проявленного благородства быстро надоедает утонченному джентльмену.

Здесь уже заметно, что, кроме эксцентричной соседки (ну какая английская глубинка без безумной тетеньки!) миссис Баттерхорн, в романе не будет сколько-нибудь приятных персонажей. Даже доходяжная крошка Мэри-Роуз, показанная глазами равнодушного отца, вызывает маловато сочувствия, хочется, чтобы малахольное дитя уже отмучилось. Но и у этого хода есть потаенный смысл: главное, не забывать, что историю, написанную в 1981 году, рассказывает живущий в приятственной атмосфере своих представлений привилегированный, окруженный глупышками секретаршами, продавщицами и актрисками, мужчина средних лет, которого не мордовали в детстве и не насиловали в юности, которому не надо вздрагивать от шорохов в темноте и следить за тем, чтобы дверь была заперта.

Блэквуд раздражающе великолепна: сначала она прикидывается авторицей незатейливого детектива, в котором как будто тут и там случаются банальные повороты и провалы, поскольку рассказчик ненадежен донельзя, к тому же прибухивает. Но как только читатель попадается раз, другой, третий, выясняется, что каждая шитая белыми нитками уловка — игра, правила которой известны лишь самой писательнице. И получается местами неровный, некомфортно плотный, но завораживающе мрачный роман, в котором преступление не самая острая проблема героев и их окружения.

Пока болела, провафлила рассказать обо всем, что собиралась. Но возобновляю попытки возделывать свой сад. Например, календарный конец зимы в наших занесенных уже будто вечными снегами краях предполагает следующие офлайн-события:

28 февраля — День Толкина и ебж я там, поскольку ни разу не специалист по творчеству сэра Джона, расскажу о том, что знаю ближе (хотя не факт, что понимаю лучше): как современная проза резонирует со Средиземьем и окрестностями. Подробности у коллег. Саундтрек фестиваля вот.

28 февраля — в жизни только раз бывает 18 лет, но конкретно в этом случае речь идет о фестивале в честь дня рождения Редакции Елены Шубиной, с которой меня связывают несколько лет теплых отношений, а ровно год назад я подписала еще и авторский договор. Программа обширная, Переделкино прекрасно в любое время года.

28 февраля в 17:00 в московском «Во весь голос» День Калевалы. Года полтора назад в «Городце» вышел мрачноватый графический роман по сабжу, вдруг вы пропустили. Ну и нет повода не сказать, что в финском языке 15 падежей, наверняка коллеги поговорят и об этом

28 февраля и 1 марта в Горках Ленинских первая настоящая премьера «студии десять» — объединения молодых актеров, за начинаниями и успехами которых с удовольствием слежу

1 марта в 19:00 у «Пархоменко» поэт и переводчик Аня Логинова с переводчиком и редактором Любой Сумм поговорят о снах, стихах, жизни и вообще. Как будто квартирник, как в старые добрые.

а еще в родительском чате объявили неделю кармического парада планет. Не знаю, что это значит, но вдруг вам надо.

Четверг-да-не-тот
В детлите есть два дорогих мне человека с единственным похожим недостатком — пишут, на мой взгляд, очень редко. Но конец прошлого года и начало этого ознаменовались сразу двумя хорошими новостями: в серии «Встречное движение» издательства «Самокат» уже вышел «Несуществующий причал» Нины Дашевской и вот-вот придет из типографии «Зеленый» Аси Кравченко.
Чем эти книги отличаются от предыдущих у авторов? У Нины — антиутопия, мир-внутри-катастрофы, в котором дети изолированы от беспощадного взрослого мира. У Аси — нет элементов привычной озорной сказочности.

Что осталось по-прежнему: точные узнаваемые типажи, не шаблонные при этом; достоверность и доверительная интонация, как любили раньше писать в рецензиях; открытый финал — не самый счастливый, но похожий на полоску света, которая расширяется по мере того, как открывается дверь.
Как обычно, у Нины очень петербургский текст — хотя проспекты и мосты в этом романе виртуальные, как и прогулка героев по ним, петербуржность выражена, скорее, в ощущении порывистости (как у подростков и невского ветра) и близости большой воды, подступающей к берегу, как сдерживаемые слезы, но несущей утешение большее, чем грусть. У Аси — очень московский: ершистый, по-доброму ехидный, дерзкий в том, что берновские родители назвали бы проявлением подросткового бунта, а взрослые — точками роста. При этом обе повести (романа?) совершенно универсальны и локация на самом деле условна. Герои обеих книг занимаются музыкой: но у Нины это постоянный мотив и деталь искусственной среды, у Аси герои сколачивают рок-группу и это их отдушина и одновременно высказывание. Герои обеих книг влюбляются — и все по-честному: зыбко, неясно, драматично.

Текст Нины тревожнее, метафоричнее, в нем множество мелких очень фактурных деталей. Здесь вырваться из изолированной зоны — выйти за пределы душевного комфорта, инициироваться из детства во взрослую жизнь со всеми ее оттенками и полутонами, перестать врать себе или…просто вырваться, потом что побег это просто побег, авантюрный элемент условно фантастической истории.

Текст Аси — реалистичная школьная повесть, которых последние годы не так чтобы много. При этом школа и прилагающиеся к ней взрослые здесь не абсолютное зло и дно. Даже учительница по прозвищу Тяф-Тяф кажется поначалу сестрой Рэтчед на минималках, но оказывается человеком. Замучившая активной опекой окружающих, особенно своего младшего брата (25-летнего детину, вообще-то) мама главного героя —нормальная молодая тетка с юмором. А все подростки, даже балбесы, ужасно трогательные и нежные, и говорят и чувствуют примерно то же, что мой собственный комплект, который, пока я пишу этот текст, басом ругается из-за плюшевого ослика перед тем, как один поедет на лекции в универ, а вторая примется за курс по творчеству Шагала. Отдельно надо отметить того самого детину — симпатичного персонажа, гениального математика в депрессивном эпизоде после любовной неудачи.

Подростки читают Дашевскую и Кравченко, потому что те не притворяются друзьями всех детей, а говорят с читателями на понятном им языке, не сюсюкают, не напевают «не женитесь на курсистках», не прикрывают кружевной салфеткой реальность, но и не сгущают краски, перемежая щемяще грустные моменты с абстрактно смешными (но это скорее к Асе). Взрослые — потому что язык обеих писательниц универсален, в него впаяны кусочки объединяющего культурного кода.

Спонтанный плейлист:
Анна Занадворова «Точки пересечения» (Розовый жираф, 2024)
Елена Борода «Инктобер» (КомпасГид, 2023)
Дмитрий Ищенко «Неудачники — команда мечты» (КомпасГид, 2025)
Полина Щербак «Мой май» (Белая ворона, 2026)
Ева Немеш «Сенсор» (Самокат, 2024)
Ольга Лишина «Сияй» (Волчок, 2022)
Лариса Романовская «Брат Дракона» (Альпина.Дети, 2022)

субботняя цитация
В последний день февраля больше подошла бы цитата Камю о том, что в разгар зимы он понимает, что в нем живет непобедимое лето, но я свою дверь туда еще не нашла.

Книгу, написанную Робертом Зарецки (и переведенную Николаем Мезиным для Индивидуума), в телеге умеренно обсудили больше года назад, но не грех напомнить, особенно в связи с весенней премьерой экранизации «Постороннего», снятого Франсуа Озоном (пока я болела, просвещенные блогеры сходили на спецпоказы, я же присоединюсь к остальной части человечества, когда фильм пойдет в широкий прокат).
Текст позиционируется как первая биография Камю на русском, но определение рамок сужает представление о содержании. Зарецки не столько расписывает линейную хронологию, сколько исследует значимые для Камю темы — абсурд, молчание, мера, бунт и верность, цитирует записки и письма, опираясь на ключевые цитаты и события, рассуждает о том, что оценить себя в моменте сложно, выводы о текущем делать рано, алгоритм рефлексии о бессмысленности своих действий и есть сизифов абсурд, поэтому единственно возможный смысл — наполнять эту жизнь светом. Не хватает снаружи — генерируй внутри, не будь Мерсо из «Постороннего», он даже собственного отражения в зеркале не замечает, потому что живет не скорбя, не радуясь, не гневаясь, не утешаясь, не ощущая собственной телесности, хотя жизнь ему дана единственно в ощущениях — духоты, тесноты, морской соли на губах, близости женщины, с которой спал, запаха крови человека, которого убил.

Книга Зарецки, к слову, полна любви и для меня неожиданно свелась почему-то к расхожей цитате из Амвросия Оптинского про ответ на вопрос «Как жить-то?» — никого не осуждать, никому не досаждать. Хотя оба они, конечно, о разном. Да и Камю наверняка о чем-то своем. Сюда же «Отвечают сирийские мистики» Дзядко и Калинина, «Воля к смыслу» Франкла и «Малые святости» Франка Арминио.

Настроение понедельника

Несколько лет назад, правда, в конце весны, а не начале, я была на самом первом «Фонаре» в Москве. Привезла книги, обнялась с друзьями и с незнакомыми людьми, которые меня почему-то знают. А еще на одном из фонарей (мне все кажется, что на первом, но нет, на первом зимнем) впервые слышала вживую, как поет Петр Налич. С тех пор, как только рандом подбрасывает в ленту его музыку, хотя я точно не его аудитория, почти сразу пишу Маше Орловой, потому что голос Налича для меня накрепко связался с ней, Фонарем, любовью, которая никогда не перестает, даже если остается только долготерпеть.

Тема ближайшего фестиваля — «Время жить», дата — 15 марта. Традиционно, ЗДЕСЬ точки сбора книг, которые можно отдать для благотворительной ярмарки. Программа воспоследует.

И музыка. Это отрывок из спектакля Петра Налича «Ванька Пташечка и Тельняшечка», поставленного по пьесе Юлия Кима, которую в 1990 году он написал как поэму-вариацию на тему «Двенадцати» Александра Блока.

Традиционный слайд к Всемирному дню писателя.

В интеллигентской наивности я искренне считаю книги не спасением от всех бед, но всамделишной опорой. Уходя на очередной больничный круг, часто размышляю о текстах, во время чтения которых случается какая-то, простите, необъяснимая химия. И кровь получает нужное количество окситоцина с дофамином, чтобы как-то жить эту жизнь дальше. Мой предвзятый список минувшего февраля.

Василий Голованов «Остров, или оправдание бессмысленных путешествий» (Альпина.Проза, 2024). Сбежать на край света, чтобы увидеть наконец самого себя — это очень на человеческом. Реальная поездка на заполярный Колгуев стала для журналиста Голованова экзистенциальным путешествием. Запоем читать невозможно, но как будто остужает возбужденный ум в нужные моменты.

Григорий Служитель «Дни Савелия» (РЕШ, 2018). По моей версии, один из лучших романов взросления, написанный в первой четверти этого века. И один из нежнейших московских текстов.

Даша Сиротинская, Александр Дэшли «Теорема тишины» (Издательство Ивана Лимбаха, 2024). Пространство изящной литературной мистификации, как будто сад для прогулок и неспешных бесед любителей Чехова, Шоу, Кэрролла и «Пиранези» Сюзанны Кларк)

Сьон «Скугга-Бальдур» (Городец, 2022, пер. Натальи Демидовой). Это могла быть песня Бьорк, но получилось даже лучше.

Аудур Ава Олафсдоттир «Человеческое животное» (Поляндрия Ноу Эйдж, 2023, пер. Татьяны Шенявской). Бесконечный цикл врастающих друг в друга дихотомий: рождение и смерть, ночь и день, наполненность и пустота.

В колесе года отступает ночь и весна все увереннее затапливает дворы и улицы необоримым обновлением. Время жить — в марте эта мысль кажется чуть не банальной, но будто необходимой для напоминания. А в ближайшее воскресенье фестиваль «Фонарь» и это его тема. Коллеги вчера показали программу. Буду даже я. Приходите за книгами и обниматься.

Алексей Караваев «Краткая история советской фантастики. 1917–1931» (ПринТерра-Дизайн, 2025)

Уже не раз хвасталась дубликатами бесценного груза: сборниками визуальных очерков Алексея Караваева, а в конце прошлого года подоспел и новый артефакт — первый том единственной в своем роде иллюстрированной хроники. Книга была издана малым тиражом — всего 500 экземпляров и несмотря на немалую цену, обоснованную особенностями полиграфии (цветная печать, суперобложка, ледериновый переплет с иллюстрацией, запечатанные форзацы), довольно быстро разлетелась по фантгетто и примкнувшим.

В чем же ее ценность? Алексей запрещает мне называть его титаном отечественного фантастиковедения, но правда в том, что Леша (сам как книжный профессор) скрупулезен и страстен, он не просто раскручивает таймлайн от нежных ростков жанровой прозы, проклюнувшихся еще во времена Российской империи, до уже с отчетливым лязгом захлопнувшихся челюстей Великого вымирания (караваевское определение): в 1931 выходит Постановление ЦК ВКП(б) «Об усилении политконтроля за выпускаемой периодической и непериодической печатью». Автор показывает процесс в картинках и сопоставлениях, не интертекстуально, а вполне прямолинейно предлагая список для дополнительного чтения заинтересованным в сабже. Иногда чуть ушатывает от концентрации, читать можно только серийно, прерываясь на осмысление, но я считаю эту отчаянную попытку впихнуть невпихуемое удачной.

Краеведы помнят, что расцвет ниши пришелся на ревущие в собственной неповторимой тональности 1920-30-е гг. Теоретик коммунизма, друг Эренбурга и коллега Троцкого, редактор газеты «Правда», славящийся своими радикальными взглядами («более левый, чем Ленин», по словам журналиста Рида) Николай Бухарин лично провозгласил в 1922 году государственную важность создания новой массовой литературы (он больше про красных пинкертонов, и этому тоже есть объяснение). Взлет и падение спекулятивной фантастики в первой трети прошлого века Караваев подает в красках буквально — на разворотах много архивных статей и обложек, винтажных иллюстраций и фанфактов (лично я уж и забыла, что даже Мариэтта Шагинян, автор «Ленинианы», переводчик и поэтесса, многажды лауреат важных премий, написала фантастический лонгселлер о янки в Петрограде. Чтобы дважды не вставать, в порядке фантастического отступления упомяну роман Даниэля Бергера «Воскрешение из мертвых» (РЕШ, 2025), прототипом одной из героинь которого как раз Шагинян и стала. Но в атмосфере веселого безумия и шумерско-аккадской интерпретации, что бы это ни значило).

Особое место в «Краткой истории» отведено журналам — появилось четыре специализированных, особые разделы отводились и в неспецифической периодике типа «Огонька». Печатались как известные нам персоналии — Толстой, Беляев, Бабель и Циолковский, случались и проекты-буриме — коллективный роман «Большие пожары» (25 авторов!). В приложениях к журналам публиковались переводы — Герберт Уэллс, Жюль Верн, в юности нежно любимый лично мной «Современный алхимик» Конан Дойла (он же «Открытие Рафлза Хоу»). Прижизненно вышли «Собачье сердце», «Чевенгур» и «Мы».

Счастье было не просто близко и возможно, оно как будто… было. Но быстро закончилось. Об этом без эмоциональных спекуляций, щедро рассыпая цитаты, даты и факты, рассказывает Алексей Караваев. И очень хочется, чтобы не остановился — впереди еще 60 лет советской литературы и многотрудного пути реалистов и фантастов, чьи роли в прозе тех лет как будто немного перепутались. Но это уже другая история.

нерегулярная рубрика «я недоговорила»
Старожилы припомнят, что уже много лет я занимаюсь довольно разнообразной литературой, но минувший год неожиданно прошел под знаком фантастики: подкаст Кинопоиска об истории российского фэнтези, участие в разных проектах, посвященных юбилею Аркадия Стругацкого и тд.
Что-то около года назад великий Василий Владимирский предложил мне для спецвыпуска «Мира Фантастики» (как ни странно тоже к юбилею АНС) взять интервью у разных там авторов.

Этот спецвыпуск не первая попытка создания тома ЖЗЛ о братьях, но, на мой взгляд, не самая рядовая. Сборник составлен таким образом, что и тем, кто совсем не в курсе, что за АБС такие и почему о них вообще вспомнили, и тем, кто все же в теме и хочет уже каких-то новых граней. Коллеги написали материалы о том, что было и чем сердце успокоилось, попробовали отчасти заглянуть в грядущее. Порассуждали об экранизациях (в спецвыпуск включен сценарий АНС), о наставничестве, переводах, особом чувстве японства, эволюции не только взглядов и авторского метода АБС, но и мифа о них самих. Словом, занятное. Авторы выпуска: Владимир Иванович Борисов, Мария Акимова, Ася Михеева, Николай Караев, Роман Файницкий, Антон Первушин, Марат Исангазин, Лин Лобарев, Кирилл Шайдуров и сам Василий, конечно.

Время шло, но то, о чем так долго говорили большевики, свершилось: нарядный том с обложкой К.А. Терины вышел в свет, в Петербурге презентация в субботу, меня позвали побыть головой в телике, хотя я просто красиво рядом станцевал. Подробности у редактора выпуска в канале.

Сегодня 14 марта. И хотя сейчас у нас все дни числа π, я расскажу о любимом. О книге Нины Дашевской.

«Вот не дают им покоя мои штаны! Дело в том, что в школе у нас нет формы. Но есть правило: одежда должна быть «спокойных цветов». Согласен; это же школа, а не карнавал. А у меня есть любимые вельветовые брюки цвета старого кирпича. То есть они не то чтобы рыжие, и не красные — цвет обожжённой глины, его ещё называют «терракотовый». Этот цвет звучит как гамма от «ре» по белым клавишам, дорийский лад. Минор с повышенной шестой ступенью. Понимаете, да? Если от ноты «ре» играть только по белым клавишам. По правилам строгой гармонии там си-бемоль должен быть, а его нет: такое нарушение нормы, но по всем правилам! Ну, как объяснить? Ладно, давайте так: этот цвет мне очень нравится. Он похож на меня изнутри, когда я никуда не опаздываю. То есть он как раз очень спокойный. И вот они ко мне прикопались. Нельзя ходить в школу в красных штанах! Тоже мне, нашли красный цвет!»

Вы наверняка знаете о синестезии. Читали о людях, которые видят звуки или слышат цвета. Знаете о Набокове, который различал оттенки разных алфавитов и сердился в детстве на неправильные кубики. Может быть, сами ощущали что-то похожее. Моя мигрень, например, в начале приступа невыносимо пахнет апельсинами, тексты Толкина — свежей, ещё тёплой, зерновой булкой, а у некоторых фильмов аромат чая масала, иногда согревающий, но часто навязчивый.

У книг Нины Дашевской острый и свежий запах, какой бывает только у осенних цветов. Наверное, поэтому я так люблю тексты Нины, и когда вижу её саму, мне кажется, что я вернулась в родное место, где мне очень спокойно, немного звенит прозрачная тишина и в воздухе подрагивает аромат китайских хризантем.

Среди многих героев Нины Дашевской Лёва Иноземцев из «Дня числа Пи» мне ближе всех. Он даже ближе Творогова, который не делает ничего, если не может ничего сделать. Потому что Лёва, чего скрывать, странный, но считает всех странными, а себя — нормальным. Потому что ему спокойнее наблюдать за своими руками в серых рукавах, а новая одежда лежит на полке некоторое время, чтобы чуть состариться и стать такого цвета, как сам Лёва ощущает себя изнутри. У него музыкальный слух, он видит ноты, а цвета взрываются такими звуками, что в солнечный день Лёва не выходит на улицу без тёмных очков.

При этом он такой же подросток, какой, возможно, найдётся в вашем доме — уверенный в своей правоте, хрупкий в своём неофитском понимании смысла всего на свете, счастливый любимый ребёнок, который, конечно, находит поводы побыть немного обиженным. У Лёвы даже есть злейший враг, с которым сидит за одной партой Соня. А она, возможно, единственный человек, которому Лёва может смотреть в глаза.

«День числа Пи» стал финалистом восьмого сезона Книгуру. Книгу можно почитать на сайте конкурса или бумажную, а можно послушать издательскую версию. Читает, кстати, сама Нина.

А ещё чем хороши эти тексты. Они написаны о подростках так, как сам ребёнок вам вряд ли расскажет. Но они помогут вам понять его и увидеть немного с другой стороны. Не с высоты родительского роста и опыта. А на равных.

Надю знают, кажется, все книжные люди. Она и есть наш книжный человек. Любая помощь будет очень кстати, у нее невывозимо тяжелая ситуация.

Воскресная цитация
Оставаться в телеге собираюсь до последнего инкапсулированного пакета. Дзен мне категорически не нравится; почти 20 лет под полными именем и фамилией я есть в Вк, который мне тоже не нравится, и мне лень создавать сообщество, поэтому просто бросаю пока посты на то, что теперь вместо дуровской стены. Думала смастырить сайт с рсс, или рассылку, но решила, что слухи о моем значении в мировой культуре сильно преувеличены, поэтому так.

А пока собираюсь на оффлайновый Фонарь. Там сегодня Гарри Бардин! И много любимых книжных людей. И немного меня.