Телега уже дважды снесла мои публикации (о детской книге, о взрослых детективах), пробуем еще раз. Теперь давняя история о том, как в январе друзья из Horror Production позвали меня в подкаст, чтобы обсудить серию ретроужастиков. Для чего мне пришлось посмотреть шесть фильмов о пираньях подряд. И вот что из этого получилось.

Настроение понедельника «Про Канатчикову дачу я вам песенку спою»

На диаметре и в метро тоже весна. Мартовское безумие разливается одновременно с умеренной народной тоской по мерцающему интернету. Когда гаснет дисплей, вспоминаю, что не зарядила читалку, начинаю осматриваться. Справа интеллигентная дама (шляпка, брошь на лацкане, аромат камфоры, янтарный гарнитур) золоченым стилусом сосредоточенно рисует мужской детородный орган в крупноватом для сморщенной ручки смартфоне. Слева вертится примерно пятилетнее дитя неопределяемого из-за литого комбинезона пола. Дитя раскраснелось и пышет жаром как печка, в одной руке у него запечатанные носки с утятами, второй он пробует вжикнуть молнией вниз, но стремительные взрослые пальцы с хищным маникюром мгновенно поправляют ситуацию. Дитя, пытаясь переключиться, сообщает мне:
— Ты старая.
— Что есть то есть.
— Но не как бабушка. А у тебя есть бабушка?
— Уже нет, я сама себе бабушка — видишь, старая.
Дитя, пытливо:
— А кто тебя ругает?
— Сама себя ругаю.
— Пфффф. А мы на страшный суд едем. Галя просила бабушке не говорить, а то будет ругать.
Обладательница хищной руки Галя, тяжело поднимаясь и раскачиваясь на тонюсеньких каблуках, бурчит:
— Гарик, не трогай тетю. Ща пойдем уже.
Стало быть, мальчик. Очень хочется спросить, зачем Гарика-то на страшный суд, но неловко. Галя подхватывает его и тащит к выходу, он оборачивается:
— Тебя как зовут?
— Ася.
— Ого! Как мою бабушку.
Он говорит еще что-то, но уже с платформы. А я думаю о том, что вдруг на Страшный суд и правда едешь вот так в метро. Или даже как сегодня в электричке: на восемь вагонов была всего одна работающая дверь. И выход там же, где вход. И последние становились первыми.

Пока пишу эту заметку, приходит новость о том, что зимний нонфик в этому году осенний — с 29 октября по 1 ноября. Самайн, который мы заслужили. Такое вот колесо года.

Надо бы и про книги прошлого нонфика рассказать, и про грядущий. Прочитала несколько славных книг. Не теряйте.

Наталия Гинзбург «Все наши вчера» (Подписные издания, 2026. Перевод и послесловие Анны Ямпольской)

Два года назад «Подписные издания» выпустили одну из самых известных в ХХ веке итальянских книг — «Семейный лексикон» с комментарием переводчицы Марии Громыко. Автобиография, главная героиня которой больше подмечает занятное или значительное у других, чем исповедуется или скрупулезно перечисляет события своей непростой жизни, случилась почти на 10 лет позже, чем «Все наши вчера», изданные «Подписными» в минувшем феврале. Хронотопом и специфическими локальными маркерами эти романы перекликаются: шумные семьи с чудаковатыми старшими и бурхлявыми отпрысками, время больших тревог и трагедий, антифашистское движение, Холокост, мелочи, роднящие людей, мелочи, вбивающие между ними клинья, мелочи трагикомические, мелочи едва осознаваемые, но потихоньку отравляющие, мелочи, незаметно поддерживающие. Но, конечно, сюжеты абсолютно разнятся.

На первый взгляд, школьница Анна из «Всех наших вчера» немного похожа на Мерсо из «Постороннего»: она наблюдает за своей жизнью, почти не принимая в ней участия. Семья и окружение эпохи Муссолини бурлят и подпрыгивают как вскипающий чайник: политические и матримониальные страсти, мелкие склоки и большие интриги, насилие, революционные амбиции, утраченные иллюзии и иррациональная надежда на то, что вот-вот забрезжит радость (но подвал все равно надо проверить на предмет пригодности как убежища). Все смешалось и всего этого слишком много для Анны, не нашедшей в себе воли избавиться от внезапной беременности, которая тоже похожа на морок, что-то отдельное от нее самой. Но второй взгляд и последующие помогают заметить, что Анна покрыта невидимой коркой: внутри она живая, веселая, мечтательная и немного дурная, как и полагается подросткам, но снаружи невыносимо взрослая жизнь, в которой вроде бы надо быть бойчее, но как, если живешь со старшими братьями и полубезумными от навалившихся возраста и бед взрослыми, и никому толком нет до тебя дела. Даже тебе самой.

И вот случай — знакомый, уже немолодой и эксцентричный, но невероятно щедрый на эмпатию и да, на деньги тоже, женится на Анне и увозит на юг, к своим дорогим крестьянам, которых поддерживает словом и делом как самоназначенный дож. Там кое-как склеенную из двух одиночеств семью и настигает немецкая оккупация. А фоном — суеверный и как будто немного мифологический быт, в котором неловкая горожанка поначалу сидит вечерами среди обожаемых мужем крестьян «с лицом маленького насекомого» и томится их нехитрыми сплетнями, радостями и страхами. Здесь свои трогательные и дикие обычаи, свои блаженные и хитрецы, но не всем воздастся по заслугам, потому что приходит беда и ставит с ног на голову все, что не удается сокрушить.

У Анны не случится горьких инсайтов, приводящих ее к нарочитому катарсису и бурному душевному росту. Скорее, чуть отупелая отстраненность отвалится, как та самая корка, обнажив новую Анну, затянувшую розоватой пленочкой прежнюю, повидавшую разных ужасов, не перемоловших ее окончательно. Эта новая Анна выжила, повзрослела и, кажется, наконец различила себя среди других.

Рассказ по вторникам

Коля Андреев «Всклянь» (Альпина.Проза, 2025)

Когда только-только въезжаешь в этот роман в рассказах, кажется, что автор решил развернуться на поле травматического реализма и сделать персонажам и читателям как можно больнее, потому что литература это и позволяет, и поощряет. Но в «Вскляни» полно остроумных смысловых и лингвистических решений. Авторская наблюдательность и следование за героями-бедосями без осуждения и навешивания ярлыков превращает книгу в, как ни парадоксально звучит, барочную историю: немного абсурда, немного символизма, обошлось без вычурности, но не без поигрывания метафорами, в целом это такое размышление о каждом любом жителе панелек, правда, с нюансами. Андреевская реальность жесткая до жестокости, но не чернушная при этом, драмедийная, пожалуй. Хотя иной раз и кажется, что он слишком долго ходит между каплями в поле, где жестокость — онтологическая сущность, а не иллюстративный ход.

Но почему роман в рассказах? Чтобы безнаказанно переключать фокус между несколькими героями, которые то протагонисты в одних частях, то сквозные персонажи в других. Ткань текста для них мицелий, они прорастают и живут свои жизни вроде бы по отдельности, но так или иначе пересекаясь судьбами в разных моментах.

Что еще? Будут русский танатос и куда более редкий гость — эрос. Вообще малоосознаваемая самими героями телесность у Андреева воплощенный персонаж и спокойно встраивается в его сенсорно насыщенную манеру. Когда я рассказываю студентам о каналах восприятия и о том, как использовать их в качестве инструмента, часто беру в пример цитаты из «Вскляни»: Коля апеллирует ко всем органам чувств, но тактильные, густаторные и ольфакторные ощущения ему будто ближе прочих, идеальный пластилин для мультика о поисках сбежавшей матери, выгибании арки полицейского в отрицательную и кладбищенских перфомансах.

Сюжетное пространство сосредоточено между Тулой, Москвой и Рязанью, как и было заявлено, «Всклянь» вполне встраивается в жанр региональной прозы. Не противопоставление условного региона условному мегаполису, просто растет ойкумена современной литературы, не Питером и Ебургом едиными, что говорится. Тут в рандомном порядке напишу про (разумеется, забыв несколько имен, чтобы было о чем попенять мне в комментариях, намешав к реализму фэнтези и мистики) Рому Декабрева («Под синим солнцем»), Ксению Буржскую («Литораль»), Веру Богданову («Сезон отравленных плодов»), Романа Сенчина («Русская зима»), Шамиля Идиатуллина («До февраля», «Бывшая Ленина»), Касю Кустову («Стены»), Полину Максимову («Верховье»), Бориса Пейгина («Следующий»), Евгения Кремчукова («Волшебный хор»), Варвару Заборцеву («Береги косу, Варварушка») и т.д. Вот и Коля Андреев поставил на этой карте еще один флажок.

Это не уютная, не комфортная, не совершенная проза. Но и не маргинальная, хотя покажется, что Андреев пытается эстетизировать насилие и беспросвет, дидактически подводя читателей к выводам о том, что люди в целом хорошие, просто оскотиниваются в обстоятельствах. Автор вообще заразительно хорош в словотворчестве, когда не увлекается на виражах, и откровенно наслаждается процессом рассказывания историй от лица чудаков и мудаков, и этот кураж передается самому тексту, снимая часть напряжения. Но я не пишу так, будто это что-то плохое. Напротив.

Избранные новости культуры на остаток марта

В разгаре прием заявок на нон-фикшн премию «Просветитель».

Премия «Ясная Поляна» начала принимать заявки на номинацию «Молодость». Обратите внимание на то, что это книги не от молодых авторов, а для молодых читателей. Подробности и другие ЧаВо у коллег.

Смысловая 226 планирует завтра объявить длинный список опен-колла «Нестоличный детектив».

Фестивали Ad Marginem продолжаются: 28–29 марта на Левашовском хлебозаводе в Петербурге под эгидой самого издательства и образовательного проекта masters пройдет Фестиваль книг по искусству, в этот раз посвященный маршрутам писателей, мыслителей, художников и прочих творцов. Обещают, как всегда, программу со спикерами мечты: Юрием Сапрыкиным, Михаилом Котоминым, Ольгой Седаковой, Елизаветой Лихачевой, Ксенией Прихотько и др. Плюс детская программа, плюс ярмарка с разными издательствами.

К слову, если есть у меня здесь кто-то из Смоленска, еще напишу, но 4 апреля в рамках феста Ad Marginem «По краям. Межсезонье» приеду к вам поговорить о Реко Секигути и ее новой книге (о старых тоже).

Пермь! 28–29 марта в филармонии «Триумф» у вас пройдет благотворительный фестиваль «Переплет». С одной стороны, традиционные ярмарка, мастер-классы (для детей и взрослых), лекторий (о манге и комиксах, о книгах и благотворительности) и встречи с авторами (Аня Лужбина, Маргарита Полонская), с другой — встречи нескольких книжных клубов и сессии культовой игры «Подземелье и Драконы» (сессия D&D с умелым мастером это такая иммерсивная постановка, втягивает даже не очень азартных)

Поскольку я появляюсь нерегулярно и новости рассказываю в (пред)последний момент, напомню о проектах «Не читал, но обсуждаю» и «Книжный озорной гуляка» — афиши литературных событий онлайн и оффлайн.

К апрельским событиям (их много!) еще вернусь. Отвечая на два многочисленных вопроса: в грядущем нонфике впервые за много лет у меня всего одно мероприятие и то — в детском секторе (зато о классной книге!). По этому поводу смешанные чувства, но наверняка меня можно будет найти в какие-то дни на стенде.
А еще через месяц участвую в ежегодной читательской конференции CWS. Но об этом тоже позже.

А еще сегодня день рождения у К.А.Терины. И Катечка со знаменитым котом Чеховым — бриллианты души моей, моя отдельная профессиональная радость редактировать роман, который они написали. Но лучше, чем сама новорожденная, о ней никто не скажет.

Это мы с моей попыткой любить просвещенное человечество зашли вчера в книжный телеграм.

Повыступаю в жанрах «я недоговорила», поэтому для начала многобукв про «Хроники пепельной весны. Магма ведьм» Анны Старобинец (РИПОЛ классик, Вимбо, 2026)

Там, собственно, даже зло в прямолинейном понимании катализировать некому, в этом смысле все по Пратчетту: «большинство великих побед и трагедий произошло не потому, что их виновники были по натуре своей плохими или хорошими. Они по натуре своей были людьми».

Настроение понедельника — «ярко блещет золотое солнце в ветвях спиленного тополя»

Несколько лет назад мой soul mate Дима Захаров сначала невольно, затем специально стал знакомить меня с какими-то новыми музыкантами, которые потом так или иначе ассоциировались с его текстами. Свеженькие «Репродуктор(ы)» (РЕШ, 2026) не исключение. Хотя, кажется, здесь больше подойдет не Shortparis, а Mirabile futurum в исполнении детского хора, но этот саундтрек уже застолбил Виктор Пелевин.

Новая старая история с измененным названием фабульно чуть знакома тем, кто читал ее еще 10 лет назад. Но все же автор переработал первоисточник, наполнив его, как мне показалось, веселой яростью и почти не свойственным Захарову оптимизмом (что тоже надо суметь считать между строк — написавшему блерб Василию Владимирскому так не показалось). Хотя, конечно, под обложкой все те же кафкианский сон при температуре 40, производственный роман, в котором шестеренки корпорации крутятся согласно внутреннему регламенту и Хитрому Плану, невзирая на генеральную линию, герои с вечным «вив ля резистанс» в сердце, героини с модусом Феи летающего домика и, конечно, медведи. Не такие обаятельные, как мой любимый Сема из «Кластера», но тоже знаковые фигуры, теряющие свою идентичность, занимающие какие-то ступеньки на социальной лестнице, но раз за разом оказывающиеся в Медвежьей Яме.

Одиозный ведущий умирает в прямом эфире, катализируя сюжет, панику в главном медиа Рубежного Союза и социально-политическую многоходовку с несколькими персонажами. Описанный Захаровым мир абсурден и в характерной для дистопий парадигме устроен на первый взгляд довольно просто: государство-победитель в глобальном конфликте тщательно изолировано от внешнего мира; на этом острове-самом-по-себе живут не только люди, но и антропоморфные медведи, которые одновременно и символ (из всех одобряемых игрушек остались только плюшевые мишки), и самая дискриминируемая страта. Люди в целом привыкли к текущему положению дел, но у молодежи появляется все больше вопросов к застывшему укладу и, столкнувшись с бюрократическими жерновами, кое-кто начинает подозревать, что в жизни может быть несколько сценариев, более того, написанных теми, кто эту самую жизнь живет, а не спущенную директивно (читавшие Сапольски помнят, что свобода воли тоже миф, но к этому горькому выводу можно прийти и эмпирически, что некоторые персонажи и сделают).

«Репродуктор(ы)» в известной степени рекурсионны в своей демонстрации разных подходов к одному и тому же снаряду. Поначалу линии кажутся чуть разрозненными, едва ли не выделенными новеллами, жужжалки (к обоюдной с автором радости, разгадала зашифрованные пасхалки) сбивают с толку, но постепенно, когда спираль начинает складываться в диск, доходит, что это и есть ре-продукция: воспроизведение вторичного смысла до тех пор, пока он не нарастет как лед в старомодной морозилке и не отпадет под собственной тяжестью, потому что барахлящая коробка уже начала перегреваться. Правда, не все успеют отскочить. Но как там по Ротшильду? Владеющий ретранляционной вышкой владеет чем-то бо́льшим.

И спонтанный плейлист:
Евгения Некрасова «Медведица и последний день зверёв» (сборник «Уклады», Альпина.Проза, 2025)
Алексей Сальников «Катамант» (сборник «Мир без Стругацких», РЕШ, 2024)
Нина Дашевская «Несуществующий причал» (Самокат, 2025)

(вообще у меня накопилось неопубликованных текстов о текстах, крепитесь)