Телега уже дважды снесла мои публикации (о детской книге, о взрослых детективах), пробуем еще раз. Теперь давняя история о том, как в январе друзья из Horror Production позвали меня в подкаст, чтобы обсудить серию ретроужастиков. Для чего мне пришлось посмотреть шесть фильмов о пираньях подряд. И вот что из этого получилось.

Настроение понедельника «Про Канатчикову дачу я вам песенку спою»

На диаметре и в метро тоже весна. Мартовское безумие разливается одновременно с умеренной народной тоской по мерцающему интернету. Когда гаснет дисплей, вспоминаю, что не зарядила читалку, начинаю осматриваться. Справа интеллигентная дама (шляпка, брошь на лацкане, аромат камфоры, янтарный гарнитур) золоченым стилусом сосредоточенно рисует мужской детородный орган в крупноватом для сморщенной ручки смартфоне. Слева вертится примерно пятилетнее дитя неопределяемого из-за литого комбинезона пола. Дитя раскраснелось и пышет жаром как печка, в одной руке у него запечатанные носки с утятами, второй он пробует вжикнуть молнией вниз, но стремительные взрослые пальцы с хищным маникюром мгновенно поправляют ситуацию. Дитя, пытаясь переключиться, сообщает мне:
— Ты старая.
— Что есть то есть.
— Но не как бабушка. А у тебя есть бабушка?
— Уже нет, я сама себе бабушка — видишь, старая.
Дитя, пытливо:
— А кто тебя ругает?
— Сама себя ругаю.
— Пфффф. А мы на страшный суд едем. Галя просила бабушке не говорить, а то будет ругать.
Обладательница хищной руки Галя, тяжело поднимаясь и раскачиваясь на тонюсеньких каблуках, бурчит:
— Гарик, не трогай тетю. Ща пойдем уже.
Стало быть, мальчик. Очень хочется спросить, зачем Гарика-то на страшный суд, но неловко. Галя подхватывает его и тащит к выходу, он оборачивается:
— Тебя как зовут?
— Ася.
— Ого! Как мою бабушку.
Он говорит еще что-то, но уже с платформы. А я думаю о том, что вдруг на Страшный суд и правда едешь вот так в метро. Или даже как сегодня в электричке: на восемь вагонов была всего одна работающая дверь. И выход там же, где вход. И последние становились первыми.

Пока пишу эту заметку, приходит новость о том, что зимний нонфик в этому году осенний — с 29 октября по 1 ноября. Самайн, который мы заслужили. Такое вот колесо года.

Надо бы и про книги прошлого нонфика рассказать, и про грядущий. Прочитала несколько славных книг. Не теряйте.

Наталия Гинзбург «Все наши вчера» (Подписные издания, 2026. Перевод и послесловие Анны Ямпольской)

Два года назад «Подписные издания» выпустили одну из самых известных в ХХ веке итальянских книг — «Семейный лексикон» с комментарием переводчицы Марии Громыко. Автобиография, главная героиня которой больше подмечает занятное или значительное у других, чем исповедуется или скрупулезно перечисляет события своей непростой жизни, случилась почти на 10 лет позже, чем «Все наши вчера», изданные «Подписными» в минувшем феврале. Хронотопом и специфическими локальными маркерами эти романы перекликаются: шумные семьи с чудаковатыми старшими и бурхлявыми отпрысками, время больших тревог и трагедий, антифашистское движение, Холокост, мелочи, роднящие людей, мелочи, вбивающие между ними клинья, мелочи трагикомические, мелочи едва осознаваемые, но потихоньку отравляющие, мелочи, незаметно поддерживающие. Но, конечно, сюжеты абсолютно разнятся.

На первый взгляд, школьница Анна из «Всех наших вчера» немного похожа на Мерсо из «Постороннего»: она наблюдает за своей жизнью, почти не принимая в ней участия. Семья и окружение эпохи Муссолини бурлят и подпрыгивают как вскипающий чайник: политические и матримониальные страсти, мелкие склоки и большие интриги, насилие, революционные амбиции, утраченные иллюзии и иррациональная надежда на то, что вот-вот забрезжит радость (но подвал все равно надо проверить на предмет пригодности как убежища). Все смешалось и всего этого слишком много для Анны, не нашедшей в себе воли избавиться от внезапной беременности, которая тоже похожа на морок, что-то отдельное от нее самой. Но второй взгляд и последующие помогают заметить, что Анна покрыта невидимой коркой: внутри она живая, веселая, мечтательная и немного дурная, как и полагается подросткам, но снаружи невыносимо взрослая жизнь, в которой вроде бы надо быть бойчее, но как, если живешь со старшими братьями и полубезумными от навалившихся возраста и бед взрослыми, и никому толком нет до тебя дела. Даже тебе самой.

И вот случай — знакомый, уже немолодой и эксцентричный, но невероятно щедрый на эмпатию и да, на деньги тоже, женится на Анне и увозит на юг, к своим дорогим крестьянам, которых поддерживает словом и делом как самоназначенный дож. Там кое-как склеенную из двух одиночеств семью и настигает немецкая оккупация. А фоном — суеверный и как будто немного мифологический быт, в котором неловкая горожанка поначалу сидит вечерами среди обожаемых мужем крестьян «с лицом маленького насекомого» и томится их нехитрыми сплетнями, радостями и страхами. Здесь свои трогательные и дикие обычаи, свои блаженные и хитрецы, но не всем воздастся по заслугам, потому что приходит беда и ставит с ног на голову все, что не удается сокрушить.

У Анны не случится горьких инсайтов, приводящих ее к нарочитому катарсису и бурному душевному росту. Скорее, чуть отупелая отстраненность отвалится, как та самая корка, обнажив новую Анну, затянувшую розоватой пленочкой прежнюю, повидавшую разных ужасов, не перемоловших ее окончательно. Эта новая Анна выжила, повзрослела и, кажется, наконец различила себя среди других.

Рассказ по вторникам

Коля Андреев «Всклянь» (Альпина.Проза, 2025)

Когда только-только въезжаешь в этот роман в рассказах, кажется, что автор решил развернуться на поле травматического реализма и сделать персонажам и читателям как можно больнее, потому что литература это и позволяет, и поощряет. Но в «Вскляни» полно остроумных смысловых и лингвистических решений. Авторская наблюдательность и следование за героями-бедосями без осуждения и навешивания ярлыков превращает книгу в, как ни парадоксально звучит, барочную историю: немного абсурда, немного символизма, обошлось без вычурности, но не без поигрывания метафорами, в целом это такое размышление о каждом любом жителе панелек, правда, с нюансами. Андреевская реальность жесткая до жестокости, но не чернушная при этом, драмедийная, пожалуй. Хотя иной раз и кажется, что он слишком долго ходит между каплями в поле, где жестокость — онтологическая сущность, а не иллюстративный ход.

Но почему роман в рассказах? Чтобы безнаказанно переключать фокус между несколькими героями, которые то протагонисты в одних частях, то сквозные персонажи в других. Ткань текста для них мицелий, они прорастают и живут свои жизни вроде бы по отдельности, но так или иначе пересекаясь судьбами в разных моментах.

Что еще? Будут русский танатос и куда более редкий гость — эрос. Вообще малоосознаваемая самими героями телесность у Андреева воплощенный персонаж и спокойно встраивается в его сенсорно насыщенную манеру. Когда я рассказываю студентам о каналах восприятия и о том, как использовать их в качестве инструмента, часто беру в пример цитаты из «Вскляни»: Коля апеллирует ко всем органам чувств, но тактильные, густаторные и ольфакторные ощущения ему будто ближе прочих, идеальный пластилин для мультика о поисках сбежавшей матери, выгибании арки полицейского в отрицательную и кладбищенских перфомансах.

Сюжетное пространство сосредоточено между Тулой, Москвой и Рязанью, как и было заявлено, «Всклянь» вполне встраивается в жанр региональной прозы. Не противопоставление условного региона условному мегаполису, просто растет ойкумена современной литературы, не Питером и Ебургом едиными, что говорится. Тут в рандомном порядке напишу про (разумеется, забыв несколько имен, чтобы было о чем попенять мне в комментариях, намешав к реализму фэнтези и мистики) Рому Декабрева («Под синим солнцем»), Ксению Буржскую («Литораль»), Веру Богданову («Сезон отравленных плодов»), Романа Сенчина («Русская зима»), Шамиля Идиатуллина («До февраля», «Бывшая Ленина»), Касю Кустову («Стены»), Полину Максимову («Верховье»), Бориса Пейгина («Следующий»), Евгения Кремчукова («Волшебный хор»), Варвару Заборцеву («Береги косу, Варварушка») и т.д. Вот и Коля Андреев поставил на этой карте еще один флажок.

Это не уютная, не комфортная, не совершенная проза. Но и не маргинальная, хотя покажется, что Андреев пытается эстетизировать насилие и беспросвет, дидактически подводя читателей к выводам о том, что люди в целом хорошие, просто оскотиниваются в обстоятельствах. Автор вообще заразительно хорош в словотворчестве, когда не увлекается на виражах, и откровенно наслаждается процессом рассказывания историй от лица чудаков и мудаков, и этот кураж передается самому тексту, снимая часть напряжения. Но я не пишу так, будто это что-то плохое. Напротив.

Избранные новости культуры на остаток марта

В разгаре прием заявок на нон-фикшн премию «Просветитель».

Премия «Ясная Поляна» начала принимать заявки на номинацию «Молодость». Обратите внимание на то, что это книги не от молодых авторов, а для молодых читателей. Подробности и другие ЧаВо у коллег.

Смысловая 226 планирует завтра объявить длинный список опен-колла «Нестоличный детектив».

Фестивали Ad Marginem продолжаются: 28–29 марта на Левашовском хлебозаводе в Петербурге под эгидой самого издательства и образовательного проекта masters пройдет Фестиваль книг по искусству, в этот раз посвященный маршрутам писателей, мыслителей, художников и прочих творцов. Обещают, как всегда, программу со спикерами мечты: Юрием Сапрыкиным, Михаилом Котоминым, Ольгой Седаковой, Елизаветой Лихачевой, Ксенией Прихотько и др. Плюс детская программа, плюс ярмарка с разными издательствами.

К слову, если есть у меня здесь кто-то из Смоленска, еще напишу, но 4 апреля в рамках феста Ad Marginem «По краям. Межсезонье» приеду к вам поговорить о Реко Секигути и ее новой книге (о старых тоже).

Пермь! 28–29 марта в филармонии «Триумф» у вас пройдет благотворительный фестиваль «Переплет». С одной стороны, традиционные ярмарка, мастер-классы (для детей и взрослых), лекторий (о манге и комиксах, о книгах и благотворительности) и встречи с авторами (Аня Лужбина, Маргарита Полонская), с другой — встречи нескольких книжных клубов и сессии культовой игры «Подземелье и Драконы» (сессия D&D с умелым мастером это такая иммерсивная постановка, втягивает даже не очень азартных)

Поскольку я появляюсь нерегулярно и новости рассказываю в (пред)последний момент, напомню о проектах «Не читал, но обсуждаю» и «Книжный озорной гуляка» — афиши литературных событий онлайн и оффлайн.

К апрельским событиям (их много!) еще вернусь. Отвечая на два многочисленных вопроса: в грядущем нонфике впервые за много лет у меня всего одно мероприятие и то — в детском секторе (зато о классной книге!). По этому поводу смешанные чувства, но наверняка меня можно будет найти в какие-то дни на стенде.
А еще через месяц участвую в ежегодной читательской конференции CWS. Но об этом тоже позже.

А еще сегодня день рождения у К.А.Терины. И Катечка со знаменитым котом Чеховым — бриллианты души моей, моя отдельная профессиональная радость редактировать роман, который они написали. Но лучше, чем сама новорожденная, о ней никто не скажет.

Это мы с моей попыткой любить просвещенное человечество зашли вчера в книжный телеграм.

Повыступаю в жанрах «я недоговорила», поэтому для начала многобукв про «Хроники пепельной весны. Магма ведьм» Анны Старобинец (РИПОЛ классик, Вимбо, 2026)

Там, собственно, даже зло в прямолинейном понимании катализировать некому, в этом смысле все по Пратчетту: «большинство великих побед и трагедий произошло не потому, что их виновники были по натуре своей плохими или хорошими. Они по натуре своей были людьми».

Настроение понедельника — «ярко блещет золотое солнце в ветвях спиленного тополя»

Несколько лет назад мой soul mate Дима Захаров сначала невольно, затем специально стал знакомить меня с какими-то новыми музыкантами, которые потом так или иначе ассоциировались с его текстами. Свеженькие «Репродуктор(ы)» (РЕШ, 2026) не исключение. Хотя, кажется, здесь больше подойдет не Shortparis, а Mirabile futurum в исполнении детского хора, но этот саундтрек уже застолбил Виктор Пелевин.

Новая старая история с измененным названием фабульно чуть знакома тем, кто читал ее еще 10 лет назад. Но все же автор переработал первоисточник, наполнив его, как мне показалось, веселой яростью и почти не свойственным Захарову оптимизмом (что тоже надо суметь считать между строк — написавшему блерб Василию Владимирскому так не показалось). Хотя, конечно, под обложкой все те же кафкианский сон при температуре 40, производственный роман, в котором шестеренки корпорации крутятся согласно внутреннему регламенту и Хитрому Плану, невзирая на генеральную линию, герои с вечным «вив ля резистанс» в сердце, героини с модусом Феи летающего домика и, конечно, медведи. Не такие обаятельные, как мой любимый Сема из «Кластера», но тоже знаковые фигуры, теряющие свою идентичность, занимающие какие-то ступеньки на социальной лестнице, но раз за разом оказывающиеся в Медвежьей Яме.

Одиозный ведущий умирает в прямом эфире, катализируя сюжет, панику в главном медиа Рубежного Союза и социально-политическую многоходовку с несколькими персонажами. Описанный Захаровым мир абсурден и в характерной для дистопий парадигме устроен на первый взгляд довольно просто: государство-победитель в глобальном конфликте тщательно изолировано от внешнего мира; на этом острове-самом-по-себе живут не только люди, но и антропоморфные медведи, которые одновременно и символ (из всех одобряемых игрушек остались только плюшевые мишки), и самая дискриминируемая страта. Люди в целом привыкли к текущему положению дел, но у молодежи появляется все больше вопросов к застывшему укладу и, столкнувшись с бюрократическими жерновами, кое-кто начинает подозревать, что в жизни может быть несколько сценариев, более того, написанных теми, кто эту самую жизнь живет, а не спущенную директивно (читавшие Сапольски помнят, что свобода воли тоже миф, но к этому горькому выводу можно прийти и эмпирически, что некоторые персонажи и сделают).

«Репродуктор(ы)» в известной степени рекурсионны в своей демонстрации разных подходов к одному и тому же снаряду. Поначалу линии кажутся чуть разрозненными, едва ли не выделенными новеллами, жужжалки (к обоюдной с автором радости, разгадала зашифрованные пасхалки) сбивают с толку, но постепенно, когда спираль начинает складываться в диск, доходит, что это и есть ре-продукция: воспроизведение вторичного смысла до тех пор, пока он не нарастет как лед в старомодной морозилке и не отпадет под собственной тяжестью, потому что барахлящая коробка уже начала перегреваться. Правда, не все успеют отскочить. Но как там по Ротшильду? Владеющий ретранляционной вышкой владеет чем-то бо́льшим.

И спонтанный плейлист:
Евгения Некрасова «Медведица и последний день зверёв» (сборник «Уклады», Альпина.Проза, 2025)
Алексей Сальников «Катамант» (сборник «Мир без Стругацких», РЕШ, 2024)
Нина Дашевская «Несуществующий причал» (Самокат, 2025)

(вообще у меня накопилось неопубликованных текстов о текстах, крепитесь)

я за такое буду банить
сказал разгневанный вадим
а все спросили за какое
и приготовились писать
© Похабыч

На прошлой неделе читая по одной там надобности «Козла отпущения» Рене Жирара (издательство Ивана Лимбаха, 2023, пер. Григория Дашевского) — книгу о т.н. гонительных текстах, жертвоприношениях, фетишизации и переносе травли с общего на частное, — параллельно в печальном изумлении наблюдала бурление телеграмных волн и размышляла о том, что одними и теми же буквами пользуется человек, пишущий роман (в т.ч. автофикциональный, или фэнтези, или беллетризованную биографию), человек, пишущий промпт для нейронки, человек, пишущий пост в сети или комментарий там же. Некоторые из букв используются на заборах, многие — для доносов и благодарностей.
То же самое с писательским инструментарием: хотим мы или нет, генеративные языковые модели давно уж обучились выдавать массивы переваренных текстовых данных, и как человек, который едва не ушел в эту отрасль 27 лет назад и продолжающий посматривать на процесс, полагаю, что не все так грустно, как видится невовлеченным пользователям. Никто ни у кого не отберет радость созидания и создания, есть вечные опоры, несмотря на то что писательских жен и секретарей с перьевыми ручками и пишмашинками заменили наладонники, стационарные компьютеры и лэптопы. Степень собственного вовлечения во все это каждый определяет самостоятельно. Когда в культурном пространстве CG (компьютерная графика в смысле) освоилась и пустила корни, тоже всякое обсуждали, а поди ж ты — некоторые художники работают с гибридом, и этими самыми глазами и руками детские книги делают. Но на 60+ кнопочек в редакторе все еще нажимает человек.

Ну, к слову, тоже расстраиваюсь, когда студенты сдают макет царь-пушки из пластиковых шишек, смастыренный плохо настроенной моделью, хотя бы потому, что это трата их и моего времени почти впустую. Сразу Пратчетт вспоминается: настоящая глупость всегда побеждает искусственный интеллект (но вдруг ошибаюсь! Сама от усталости коряво формулирую, пренебрегая согласованиями, тщеславно развешиваю словеса на грани с графоманией и почем зря рассыпаю длинные тире, а любовь к «ё» смогла отбить только работа в детлитовской редакции). И всю взрослую жизнь наблюдаю людей, которые с доцифровой еще эпохи пишут как чатботы.

У меня есть собственный неповторимый ( и не всегда приятный) эмоциональный опыт общения с живыми авторами и текстами в целом, мои опасения за судьбы литературы (в цейтгайсте и вообще) и мой личный модус обращения с LLM. Она обзывает меня токсичной, я ее — роботом-пылесосом, потому что знаю: выше потолка не прыгнет, надрессированная специальным образом, генерирует ответы, опираясь на стиль моих промптов и мои ответы, там нечему придуматься из вне, можно только пытаться собрать слово «вечность» из загруженных «а», «о», «п» и «ж». На то, чтобы обучить ее создать необходимую мне структуру даже с моим черновиком, у меня нет терпения и интереса, проще самой, но я старенький и косный, статьи и заметки от руки до сих пор в блокнот строчу, потом бормоча нецензурное, переношу в комп. Поэтому худлит и публицистику пишу самостоятельно, зато нейросеть использую как когнитивист-расстрига™ в сугубо личных целях, об этом в другой раз — там, на мой взгляд, куда все страшнее, кстати.
И вот вся эта мерехлюндия, в том числе чужая, помогает мне понимать, что при помощи микроскопа можно с одинаковым рвением делать открытия в нейробиологии и забивать гвозди — вопрос в том, в чьих руках прибор окажется. Куда тяжелее, пожалуй, не переходить на личности и не осциллировать вместе с системой, толком не разобравшись в предмете, а просто поймав чужую эмоцию.

Ксения Буржская «Дегустация» (Яндекс Книги, Альпина.Проза, 2026)

Хрестоматийная тема убегания от себя — целина для автора, который в предыдущих текстах себя уже нашел, можно двигаться в другую сторону. Попытки сыграть в ящик с котом Шредингера еще не настолько сквозные, вернее, для русского поля экспериментов не совсем характерные*. Провокационные заявления и технооптимизм и вовсе верхушка холивароемкого айсберга, тут главное помнить о правилах поведения в социалистическом общежитии, о том, что нам не дано предугадать, чем наше слово отзовется, и о том, что прогресс неизбежен, как бы нам ни(не) нравились его плоды и побочные эффекты.

В одной реальности Глеб копирайтер, в другой писатель, в третьей ему ничего не остается как стать писателем (коллеги, вы ведь помните этот зуд, когда НАДО ЗАПИСАТЬ), а вот еще одна реальность и кто это прошел мимо, не персонаж ли, а может, персонажица, или, секундочку, перехода не было, но глядите-ка: мужик по имени Глеб уже ворует нашу личную историю, напихивая в нее свои интерпретации и комплексы. В смысле почему «мы»? Ну так получилось, нас ведь теперь двое, мое исчезающее Эго, Ид и Сверх-я и новая роль, в которую я случайно влез. Влезла. Влезли. В общем, так получилось. Да как вылезти-то? Можно ли вылезти? Можно, отвечают физики. Просто сонастройся со своим полем и вибрируй… (а нет, простите, вкладка с мессенджером была открыта, там родительский чат из коридора затмений выходит).

Если серьезно, Буржская написала фантастический роман, намеренно бесшовно переключающий реальности, в которых герой и автор зашли не в ту дверь и теперь на 900 оборотах крутятся, пытаясь не забиться в пододеяльник метапрозы. Получилась метафора творческого затыка и попыток примерить шкуру потенциально идеального другого, хотя все равно не можешь ничего проконтролировать и получается не как лучше, а как всегда. Вопросы при этом задаются вечные: о кризисе среднего возраста, любви к себе (за счет недостаточной, как часто кажется, любви к близким), о невытравляемой потребности делать дело, к которому прикипел физически. Иногда от этих переключений испытываешь небольшое вертиго — не зря вращение барабана в стиральной машине один из ключевых образов. А еще, поскольку один из персонажей су-шеф, Буржская консультировалась с Иваном Шишкиным (автором «Жареных фактов») и во время чтения некоторых фрагментов то есть хочется, то пойти «дефлопе из полабы с семечками кациуса» приготовить.

Останавливает головокружение персонаж-физик — немного дидактически он, как и полагается резонеру, появляется, чтобы объяснить главному герою и читателям, что все мы попали во вселенную, где, как ни пытайся стать лучшей версией себя, будешь недоволен, пока не повзрослеешь и не научишься отделять цветное от белого (в интернете, кстати, ловушки цвета давно продаются. Или пользоваться ими тоже лукавство?). Неплохо еще помнить, что это жанровый текст и при всей ртутности сюжета держится он на жанровой арматуре, поэтому при всей Ксениной прогрессивности в нем есть несколько довольно консервативных (и утешающих) решений.

*Наверное, я не сильно погружена, но из лежащего на поверхности моей куцей оперативной памяти англоязычные Нил Стивенсон с Николь Галланд и их «Взлет и падение ДОДО» (Fanzon), по части замкнутого в ленту Мебиуса безумия происходящего — «Пиранези» Сюзанны Кларк (Азбука); обе книги перевела Екатерина Доброхотова-Майкова; возможно, сюда же «Межзвездный скиталец» Джека Лондона и проходная в целом киношка «Эффект бабочки» с Кутчером, но там, кажется, про теорию хаоса, а не квантовые запутанности, как у меня в одноименном рассказе. Сам себя не упомянешь, etc.
И дополнительная книга для легкого чтения — Алексей Семихатов «Сто лет недосказанности» (АНФ, 2024): 25 эссе о том, что квантовая механика не дает точных ответов, как сбросить эмоциональное напряжение из-за того, что мир не такой, каким кажется, но пытается этот мир хотя бы объяснить. Или миры. Извините.

Это было в ту пору, когда мне было худо. Почва уходила из-под ног, сердце колотилось, голова раскалывалась, я чувствовал себя так, будто отравился грибами, и пользовался работой как антидотом. Буддийский монах четырнадцатого века, которого звали Ёсида Канэёси, изо всех сил помогал мне выжить. Он утверждал, что при игре в шашки следует играть не на выигрыш, а просто каждым ходом отсрочивать проигрыш. Я принял это как к руководство к действию и писал несколько книжек сразу. Решил тянуть лямку, пока не разорвётся. Заодно придумал и автоэпитафию: «Он жизнь свою прожил не как хотел, а сколько смог».

Александр Мещеряков «Бывалые люди в небывалой стране» (Лингвистика, 2026)