Лампа накаливания, или Крайняя битва прозаика с критиками

Когда старший был совсем маленьким, однажды мы с мужем застали такую картину: фломастером в правой руке отпрыск разрисовывал свеженакленные обои, указательным пальцем левой грозил себе, с застенчивой улыбкой повторяя «ай-ай-ай» и «но-но-но». Этот же аутовиктимный метод во внезапно весеннем «Возвращении Синей Бороды» (Эксмо) использует Виктор Пелевин, эксгумируя на кладбище сюжетов философа Голгофского. Потому что новые фокусы показывает тот, у кого старые как минимум дважды проворачивались («Искусстве легких касаний», «Некромент»). А! Суть метода: широкомасштабное полотно Дмитрия Евгеньевича, т.е., простите, конечно, Константина Параклетовича, англофоба и борца с вселенскими заговорами, снова пересказано для читателей с СДВГ с помощью ИИ-клиентов ресурсом «Синопсисы для VIPов» и снова с комментарием, мол, совсем наш задира берега попутал: «Помилуйте, Константин Параклетович, вы что, хотите расплеваться со всей либеральной Россией? А кто тогда будет ежегодно поливать вас дерьмом? Ведь именно под этим питательным дождем, льющимся на вас последние тридцать лет, вы и возросли в сегодняшнее могучее древо. Другой лагерь вас поливать не станет». И все в таком духе.

В общем, во время сеанса холотропного дыхания Голгофский выяснил, что с помощью некоторых духовных практик и оккультных манипуляций можно стать ретроказуальной машиной времени и перенести сознание в физическое тело, существовавшее много веков назад. Неудобненько вышло, потому что Голгофский в XV веке оказался Жилем де Рэ, кровавым маршалом-педофилом и алхимиком, слава за которым закрепилась крайне дурная, несмотря на дружбу с Жанной д’Арк. Правда, пикантных воспоминаний о тех деяниях Константину Параклетовичу, по счастью, не досталось поначалу. В отличие от общественной нагрузки в виде сотрудников ЦРУ, сделавших предложение, от которого наш пропагандист не смог отказаться. Застрявшего в паутине странных коммуникаций (французские жрицы любви, клоуны армии Дамблдора, ой, Стивена Кинга, и вуду detected) Голгофского начинает мотать по планете, но зависает он преимущественно в израильском Реховоте, в секретной лаборатории ни живого ни мертвого физика Жени Эпштейна, обменявшего душу на некий коммерчески успешный курорт размером с остров для первертов.

Попутешествовав физически, Голгофский выходит на квантовый уровень и совершает метафизические трипы в четырех Бодрийяровских стадиях развития симуляции (мостик в Трансгуманизм раз), не уставая напоминать, что мы живем не во сне Жириновского, а в реальности, которую нам нагадила англичанка. Ну и клеймить критиков, конечно. Особенно, критикесс. Читатель ждет уж рифмы «Шарабан-Мухлюев» — так на, возьми ее скорей (мостик в Трансгуманизм два).

Поверхностные маркеры: ПВО смотрел третий сезон «Очень странных дел» и, видимо, дочитал «Поттериану», раскопал в апельсинах мем про чебурашку; а также напомнил про буддийский способ смотреть телевизор и намекнул, что в курсе, что все его за нейросеть принимают. Кажется, снова обиделся.

Аддон к заглавной повести: «Пирамида Авраама» (в просветительском порыве классик решил пересказать концепцию иерархии потребностей, но сделал это довольно безыскусно. Зря я осенью заметила, что 18+ у ПВО теперь похожи на не подстегнутые виагрой байки в доме престарелых) и «Песнь о пи́нгвине» (да, с горьковским прононсом и в рабоче-крестьянском, надо понимать, стиле).

Виктор Олегович, давно перешедший границы ненависти к интерпретаторам того, что он имел в виду, зашел еще чуть дальше, эмоционируя в ущерб остроумию. Игра «20 книг я измываюсь над вашими воплощениями, чтобы показать, как вы мне безразличны» зашла в тупик. В конце концов, «Каждый из нас — писатель, сочиняющий роман о себе. Задача автора в том, чтобы спасти героя, потому что герой — это он сам. Слышали много раз.» Но, по ощущениям, «исцелися сам» не сработало. Хотя шпионский детектив получился бы миленький, проступи он четче через словоизлияния Голгофского.

Впрочем, роман появится завтра в Яндекс Книгах и офлайн. Оцените сами, вдруг я все неверно поняла.

Подсоберу небольшой итог длинных списков премий (не дождавшись лонга Ясной Поляны, к нему еще вернемся)

Лицей
Шорт объявим 12 мая. Лауреатов — 6 июня.

Большая книга
нон-фикшн
художественная литература

Список финалистов объявят 3 июня. Лауреатов — в декабре.

Жаль не увидеть нескольких коллег и знакомых, рада видеть нескольких друзей, коллег и знакомых. Продолжаем наблюдения.

Теперь вам понятно, — продолжал Фабер, — почему книги вызывают такую ненависть, почему их так боятся? Они показывают нам поры на лице жизни. Тем, кто ищет только покоя, хотелось бы видеть перед собой восковые лица, без пор и волос, без выражения. Мы живём в такое время, когда цветы хотят питаться цветами же, вместо того чтобы пить влагу дождя и соки жирной почвы. Но ведь даже фейерверк, даже всё его великолепие и богатство красок создано химией земли. А мы вообразили, будто можем жить и расти, питаясь цветами и фейерверками, не завершая естественного цикла, возвращающего нас к действительности.

Рэй Брэдбери «451° по Фаренгейту»

Я занимаюсь литературой без малого 30 лет и почти 20 из них — книгами как артефактом. С каждым днем как будто сложнее и все больше сомнений, но каждый вечер понимаю, что ничего я не умею делать так хорошо, как помогать создавать книги, читать их, писать о них, писать их (ладно, последнее спорно). Всемирный день книги сегодня. С праздником всех кто.

«Вместе с тем, оставаясь среди книг, мы делали незаметное, но большое дело» Михаил Осоргин

Уже второй год в России отмечается День независимых книжных. Новость о том, что закрывается очередной магазин, не входящий в частную федеральную сеть, появляется в ленте все чаще, из последних по времени — Ходасевич (Москва), Раскольниковъ (Спб), Ореон (Белгород). Будет здорово, если у вас найдется время и возможность поддержать книжников не только в эти выходные — посмотреть где да что можно здесь.

Например:
в новосибирской «Карте мира» целый фестиваль, получается;
в московском «Пархоменко» мы с Сергеем Карповым говорим (ну как, говорим, Сережа рассказывает, я слушаю) много о его переводах и немного о мемуарах Азимова, постмодерне, японском шугейзе и комиксах;
в волгоградском «Книжном» концерт, в Скандинавском книжном в Москве — презентация новинок.

Чтобы не разматывать огромный пост, в этот раз я собрала не список для чтения, а папку с независимыми книжными (лента нерезиновая, поэтому там всего 25 26 каналов, можно и нужно добавлять новые). О независимых книжных регулярно пишет медиа БИЛЛИ. О прогулках по ним (букхоппинге) пишут здесь.

UPD пост традиционно обновляется вместе с ссылкой на папку

Рассказ по вторникам

В минувшее воскресенье мы больше полутора часов болтали с Сергеем Карповым, периодически вспоминая, что люди в зале пришли послушать про Айзека Азимова и его мемуары «Я, Азимов», которые Сережа перевел для издательства Individuum.

Надо понимать, что это не дневниковая проза и даже не особо хронологическая, а коллекция эссе обо всех и всем, что хотел бы обсудить деятельный и экстравертный фантаст: там и о семье, и об образовании, о «Большой тройке» (Азимов, Кларк, Хайнлайн), конвенциях и конвентах, женщинах и бульварной литературе, образовании и коммерциализации любимого дела. Немного о науке и о том, как уважать себя заставить, несмотря на непростой гневливый характер, остроумие на грани фола и своеобразные взгляды на жизнь.

Азимов ехидный, порывисто сентиментальный и одновременно самоироничный, несмотря на свое знаменитое «эго размером с Эмпайр Стейт билдинг». В каких-то моментах он напоминал мне Эдуарда Лимонова в «Москве майской» (Альпина.Проза, 2025) — та же необидная смесь упоения собственной прекрасностью, поэтичных и парадоксальных формулировок и безжалостных портретов чуть недотягивающих до его вундеркиндности и красоты современников. Но в части историй о представителях золотого века фантастики книга напоминает «Картографов рая и ада» Василия Владимирского (РЕШ, 2025).

Сама я скорее человек Брэдбери, в юности — Желязны, один из дипломов вообще писала про Уэллса. Но у Азимова есть несколько любимых рассказов, в том числе «Чувство силы» (1958), для меня в доведении реальности до абсурда неуловимо созвучное некоторым сценам из романа «Лавочка закрывается» Джозефа Хеллера (продолжения «Уловки 22»). Почитайте (и Хеллера тоже).

Ну и чтобы дважды не вставать. Завтра в Культурном центе «ЗИЛ» читаю с коллегами по библиотеке «Прочитано» еще нигде не опубликованный мини-рассказ. Там немного фантастики и про космос. «Юрьев день» называется. Приходите обниматься. Бесплатно, но лучше зарегистрироваться.

Избранные новости культуры и три списка легкого чтения (скоро, надеюсь, выдохну и текстов будет больше, чем анонсов)

Пока Москву и Подмосковье второй день полощет метелью, в Переделкине готовятся к фестивалю «Какая связь?!..». Программа, как всегда, насыщенная: ярмарка и выставка, в студии «Радио Переделкино» мой добрый приятель Стас Гридасов, на дискуссионных площадках Сергей Шаргунов, Любовь Сумм, Гузель Яхина, Дмитрий Хаустов, Максим Кронгауз, Фекла Толстая и другие замечательные книжные люди. В воскресенье — кинопоказ, в промежутках мастер-классы. Словом, в канале у коллег подробности и любопытный список для чтения.

Пока премия «Ясная Поляна» объявляла Длинный список, появилась новость о том, что в этом году не будет «Белого Июня» — архангельского книжного фестиваля, который всем сердцем любила не только я.

И новость, которую мы правда очень ждали — в офлайн и сервисах Яндекса вышла «Книга Уткина», к которой я тоже имею некоторое отношение. По этому поводу главред АНФ Павел Подкосов опубликовал список любимых книг Василия. Перечню 15 лет, может быть, Вася что-то добавил бы. Но там уже хорошо.

Когда главред онлайн-библиотеки Прочитано Настя Тарасова предложила мне написать рассказ к апрелю (дело, по ощущениям, было зимой, которая зима, а не которая теперь), я, как всегда, согласилась, а потом уже вчиталась в тему мне не очень близкую — «космос» и надолго задумалась. И, разумеется, дотянула до дедлайна, сообразив наконец, что ничего ближе мема про Юрьев день мне на ум не приходит, поэтому я (тоже как со мной это часто бывает) вытащила персонажей из заснувшего текста и написала рассказ про 12 апреля. Отчасти фантастычыскый. Вчера читала его в Культурном центре «ЗИЛ» вслух, сегодня он появился на сайте.
Поскольку я тщеславная в комментариях оставлю кружочек с вчерашней читки.

45
Спасибо всем, кто рядом.

Ph Катерина Манойло

Недавно подтвердила себе, что мир гуманитариев полон магии, вот как недавно, когда по рабочей надобности полезла читать о цветных шумах и зависла на фразе: «На слух броуновский шум воспринимается более «тёплым», чем белый». Необязательный факт. Как синестету мне не хватает в этом описании густаторного и ольфакторного нюансов, так-то красный шум пахнет петрикором, а на вкус как теплый ржаной хлеб.
Несколько недель назад что-то обсуждали и выяснили, к слову, что синестезия как редкий нейробиологический феномен у книжных людей встречается не так уж редко. Жизнь как артхаусный сюжет.

На самом деле сижу у приоткрытого окна и постоянно отвлекаюсь — упруго лупит дождь, совсем летний, пахнет прибитой пылью и немного черемухой. Надо дописать рассказ, надо добить одну редактуру и приступить к другой, проверить текст, перепроверить эссе, сделать еще сотню мелких и крупных дел, а я слушаю, как розовый шум переходит в красный, беру с подоконника книгу, которая всегда под рукой, и она, совсем как в юности, открывается на подходящей странице:

Просто дождь все перевернул вверх ногами, и даже у бесплодных механизмов, если их не смазывали, каждые три дня, между шестеренками прорастали цветы, нити парчовых вышивок покрывались ржавчиной, а в отсыревшем белье заводились водоросли шафранного цвета.

У меня «Сто лет одиночества» в переводе Столбова-Бутыриной, как ни старалась полюбить Былинкину — не срослось.

Избранные новости культуры
Открыла сегодня ежедневник и была напугана вижу необходимость поделиться с вами

14 мая в 19:00 Доме культур Люди читают рассказы о деньгах. Раз такое дело, написала триллер, как в старые добрые.

15 мая в 19:30 Республике на Тверской говорим с Дашей Промч о Мге —локации и одноименном романе (РЕШ), поэзии, прозе, всяком таком (вообще я должна была модерировать Дашу еще год назад, но тогда у меня не срослось, а теперь вот).

В выходные несколько открытых вебинаров в CWS (новые песни поет тот, у кого старые плохие, поэтому я снова о рассказах, простите).

17 мая в Переделкине с 12:00 бьют баклуши, а я немного рассказываю о том, как фольклор подправил нам культурный код.

17 мая в Санкт-Петербурге веранда Альпины с разнообразной программой и книжками.

24 мая, 16:30 в Домике Самоката Ася Кравченко, «Зеленый» (Самокат) и я.

28 мая в 19:00 поспрашиваю Веру Богданову о последнем по времени романе «Царствие мне небесное» (Альпина.Проза) у друзей в Тинторетто. Поговорим о природе, новых жизнях и вторых шансах.

29 мая в 19:00 — у Пархоменко обсуждаем с Катей Нигматуллиной ее роман «Пчелы» (Поляндрия Ноу Эйдж)
Upd Не в Пархоменко, но в Леттерс, книжном пространстве Поляндрии.

Приходите обниматься!

В день рождения дорогого М.А. вспоминаю не любимые тексты, а любимую историю.

Мой Пелевин — это рассказы из древнего номера «Химия и жизнь», найденного у родственников на даче под Николаевым году эдак в 1993-м, мягкий потрепанный сборник без обложки «Синий фонарь», «Водонапорная башня» сплошным текстом где-то в раннем интернете, кажется, на фанатском ресурсе, «Принц Госплана», прочитанный, как ни странно, уже лет в 25 (а надо бы давать его всем в 15 или того раньше, потому что я искренне считаю его отличным подростковым романом), и первое, что ли, издание «Омон Ра», то, которое с обложкой Антонова, автора обложки к «Сто лет одиночества».

NB Особенно Башня и Омон Ра. Первая разбила сердце и пересобрала его, запустив уже с новым каким-то ритмом. Это единственное, кусающее себя за хвост предложение не стало для меня идеальным рассказом, даже лучшим не стало, когда я начала в этом немного разбираться, но впечатление оказало мощное. Второй отчасти помог пережить полтора курса в педе. Хорошо, что ступни нам не ампутировали, но общего было немало: те же иллюзии и бутафорская луна в подполе.

Итак, первый Пелевин. Я была уже достаточно подготовлена космологиями Маркеса и Желязны, чтобы перейти на отечественного производителя. Не самая очевидная параллель, для кого-то, возможно, оскорбительная даже. Но тогда тексты Пелевина показались настоящим колдунством. Все взрослые рассказы Булычева и Стругацкие, до которых можно было дотянуться в конце 1990-х – начале 2000-х в полузакрытом военном городе, уже были прочитаны. А Пелевин, поступавший с задержкой, был моложе, злее, не знал рамок и, кажется, уже тогда знал толк в мифотворчестве. Он больше подходил вялому подростковому бунту на мой интровертно-текстуальный лад. Может, поэтому все последующие вещи, погружающие читателя в дискурс и гламур, меня цепляли все меньше — я взрослела, а он как будто нет.

Его веселые и абсурдные идеи, (тогда еще) пассивная агрессия на грани искусства и при этом безупречная в моменте, завораживающая стилистика (не такая изысканная, как у Сорокина, он в моей жизни будет позже), во многом повлияли на то, как я иногда пишу, думаю и транслирую обдуманное в пространство. Я открываю старые рассказы и мне снова 14-15-16-…-сколько-то там, я очень молоденькая и глупая амбициозная. И если бы не Пелевин, сэнсэй-насмешник, к моим 18-ти уже три года как запустивший в Пустоту больничной палатой, я бы наворотила дел и действительно бы пыталась спасти этот мир. А так — так я его просто наблюдала, посмеиваясь, и не верила глазам своим.

Пелевин нынешний меня скорее огорчает, как потерявший берега пожилой родственник, которого давно уже не можется любить и все чаще задаешься вопросом, надо ли понимать. Как будто

…уже не имеет никакого значения ни то, как именно он упадет на пол, ни то, что последним увиденным им на свете предметом окажется водонапорная башня.

Как мы (и я, и он) дошли до жизни такой? Об этом поговорим в компании мечты уже в ближайшую пятницу. Присоединяйтесь! А то в аллергических делах своих не пишу, не читаю, но поболтать с умными людьми кто ж откажется.

Ко Дню филолога (и Дню полотенца) пришел ко мне второй номер журнала «Рембодлер».
Я давно читала одноименный канал Дмитрия Горшенина с близкой мне интонацией рассказывания, что свежего в этой нашей глобальной литературе. Не стану утверждать, что эссеистика — уходящая натура, просто не слежу в силу занятости прицельно, а автора рекомендую от души. Что касается журнала, он вышел таким же, как канал, с той разницей, что в создании участвует уже несколько человек и главред утверждает, что ушла ирония из сочетания «литературный трендвотчинг».

Хороший стильный толстяк вышел (пилотный номер, кстати, мы с переводчиком Сергеем Карповым искренне советовали всем, кто пришел послушать про фантаста Азимова несколько недель назад): с одной стороны, консервативное деление на разделы — колонка редактора, публицистика, худлит; с другой — узнаваемая верстка Кирилла Горбунова как пасхалочка для своих, что ли. Внутри тончайший срез книготорговли новейшего времени от Бориса Куприянова, любопытные статьи Ивана Давыдова, Дмитрия Гутова, Наталии Азаровой и Максима Жегалина (человеку нужен... нет, не человек — сервис. И другие размышления), эссе о музыке и культуре вообще, тексты Павла Пепперштейна, Анны Лужбиной, Руфь Гринько, Даши Золотовой и впервые публикующихся на русском иностранных авторов.

Прочитала пока не весь, но и цель была не махнуть за вечер, а растянуть на неделю утренних кофе-брейков. И как будто напрашивается вопрос из зала, зачем сейчас бумажные журналы, да еще и с эссе. Но, например, вчерашний именинник Бродский говорил: «литература в конечном счете есть хроника того, как накапливаются неприятности и как человек противостоит им». А толстые литературные журналы — дайджест этой хроники, реальный артефакт этого виртуального противостояния.

Дарья Промч «Мга» (РЕШ, 2026)

Если бы я писала логлайны, было бы примерно так: блудный сын возвращается на несколько дней из далекой Буржундии и попадает в петли затягивающегося на его горле экзистенциального триллера. Поэт Дарья Промч уже не впервые выступает как прозаик, но ее проза, как это часто бывает с поэтами, все еще полна быстрой рефлексии и нетривиальных метафор, в которых, впрочем, угадываются недвусмысленные параллели с текущим статусом (ментальным, эстетическим, психологическим) миллениалов.
Так вот. Обеспокоенная неконтролируемой катастрофой мать сначала отсылает сына в безопасную заграницу, затем велит ехать домой, потому что где родился, там сгодился, дома и стены помогают и т. д., и вообще у нас все нормально и даже хорошо. Родной городок тем временем охвачен пожарами, эмоциональный эффект от которых усилен тем, что Игнат (Игги на самом деле) вернулся домой из плоскости синтетического спокойствия. Там нет нужды заменять «огонь» и его семантический ряд эвфемизмами — выдавливать из активного словаря, тушить округлым языком иносказаний. Игги поэт, фигуры речи — его инструмент, но вряд ли он был готов к такому миметическому переходу.

Перевернутая (кажется, только для героя) реальность дополнена усилением бюрократического давления, накал абсурда растет, мы все прекрасно знаем, что случается потом ©, хотя бы потому, что читали Платонова, Замятина, Оруэлла, you name it. Вообще платоновского в этом тлеющем как торфяник напряжении куда больше, чем замятинского, в том числе особая словотворческая манера, характерная, например, для Евгении Некрасовой, и градус обыденного безумия, который выдает в своих текстах Поляринов (во «Мге» как будто даже есть перекличка с «Кадаврами» (Inspiria)), Сальников в «Петровых в гриппе» и, как ни странно, но совершенно очевидно для меня, Хайнлайн в «Чужаке в стране чужой».

Промч конструирует нарратив между аберрациями памяти и искажениями восприятия. Игнат помнит город, который не узнает Игги. Ансамбль персонажей, выстроенный вокруг протагониста, в характерной для нарочито прозрачного устройства дистопий представляет собой коллекцию людей-символов и людей-функций: кто-то растворяется в новых условиях, кто-то бодается и выбирает хаос, лишь бы его не закрутили, как гайку, кто-то обводит себя меловым кругом двойного отрицания. Все они — пантеон богов и божков. Автор наследует классикам, но работает и с темами, тревожащими поколение современных 30+летних: ситуативная миграция, разрыв, растущий не только между ними и старшими, но и ровесниками, поиск подходящих смысловых конструкций там, где нет возможности говорить напрямую.

При этом Даша верит в силу первого предложения и в поэтический рисунок прозы, в единственно верное слово по Толстому, если угодно. Эта математическая точность приводит эмоциональный хаос к подобию системы. Утешительное свойство, как ни крути.

Питер, Питер, ты слишком красив, чтобы быть просто другом (Алексей Кортнев)

Сначала я сильно его не любила. А затем полюбила так сильно, что если не приезжаю хотя бы год, начинаю испытывать острую петербуржскую недостаточность. Вот как нынче, он в свой день рождения там, а я здесь в аллергии и сплине. Давно не было спонтанных плейлистов. Итак, сегодня прикладываю к сердцу такую чертову дюжину:

Андрей Белый «Петербург»
Константин Вагинов «Козлиная песнь»
Светозар Шишман «Несколько веселых и грустных историй о Данииле Хармсе и его друзьях»
Мария Ивашкина «Петербург. Тихий ход» (Подписные издания)
Антон Секисов «Комната Вагинова» (Альпина.Проза х Яндекс Книги)
Антон Секисов «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них» (Все свободны)
Маргарита Николаева «Некрополи Петербурга» (МИФ)
Андрей Битов «Пушкинский дом» (РЕШ)
Катя Ильюшенко, Нина Дашевская «Петербург — город чаек» (Поляндрия)
«Проклятый Петербург» (Все свободны)
Ксения Букша «Чуров и Чурбанов» (РЕШ)
Вера Сорока «Петербургские монстры» (Альпина.Проза)
«За чертой горизонта: Петербургская антология. 1950–2020-е» (издательство Ивана Лимбаха)

Екатерина Нигматулина «Пчелы» (Поляндрия Ноу Эйдж)

Магистральная ось этой истории — подросточек Аглая и ее попадание под харизматическое влияние преподавателя на курсах английского. За окном девяностые, дома — растерянные взрослые, внутри вообще непонятно что, потому что слишком много вопросов, слишком много впечатлений, слишком много всего. А еще надо быть хорошей девочкой, хорошей ученицей, надо быть хорошей. Но кому надо? Точно ли самой Аглае?

Нигматуллина выстраивает сетчатый нарратив: соты с эпизодами в школе и дома, детство и отрочество, поездки на юг и в Москву из Подмосковья, семейные сцены, драмы и нехитрые радости — жизнь жужжит как улей; память работает как фермент — внутри Аглаи, не выдерживающей взрослые манипуляции с ее наивностью, постоянно что-то переваривается, консервируется и да, отравляет на долгие годы. Цитирующий Набокова (да не только его) Гудвин — отсылка на самого себя, человек-конструкт, при этом виртуоз и интеллектуал, он эстетизирует пространство, опыляя учеников. Точнее, учениц. Обещает им свободу. Раскрепощает их, одновременно впутывая в зону стыдного умолчания. Его заботушка как будто не может быть насилием, а велеречивость — голосом флейты Гамельнского крысолова. Но тем не менее.

Автор настойчиво прорабатывает метафору пчеловодства: продуктивность и невидимость — основа иерархии, выстроенной Гудвином. Кроме прочего этот роман — библиотека ароматов, и сенсорная плотность как будто создает дополнительную оболочку языку текста, опирающегося на фрагменты культурного кода, от которого сложно дистанцироваться, если взрослел в конце восьмидесятых – девяностые (от Филатова с Бродским до «Общества мертвых поэтов», «Форта Боярд», журналов «Бурда», рекламы, прочих примет). Может, поэтому иной раз чувствуешь, что хочется больше света и воздуха, слишком густо, липко, ароматно. Чувствуешь Аглаю.
При этом Нигматулина держится отчужденно от своих героев — ни демонизации, ни романтизации, ни даже виктимизации и уютно подброшенных к воображаемому порогу выводов. Улей здесь, казалось бы, самоподдерживающаяся система, но если за ним присматривают. И этичность, ответственность или противление неявному насилию (Гудвин не единственный взрослый манипулятор, будем честны) — зона влияния не автора и не персонажей. Читатель доберет нужное сам.

Этот текст даже не пытается притвориться комфортным. Я бы не стала называть «Пчелы» историей взросления в ее привычном понимании, да и мелодрамой тоже. Несмотря на дивный метафорический ряд, достоверный срез эпохи — не без ностальгии, но без сиропа — и нежный образ Аглаи, напоминающей героинь Оли Аристовой из «Раз, два, три — замри» (тоже Поляндрия), эта книга больше похожа на чуть хаотичное исследование подчинения не столько воле и авторитету старшего, сколько его сокрушительному обаянию, причем не природному, а подкрепленному чем-то экзотическим. В случае Аглаи — виртуозным владением английским языком и чужим контекстом. Память Аглаи, ее раны и ее же радости запечатаны воском, унифицированы в соты. И эта по-своему красивая структура упорядоченного существования дает возможность не жить, а функционировать — рядовой пчелкой в улье.
О том, как и почему писалась эта нелинейная, фасеточная, по словам автора, пульсирующая история поговорим с Катей Нигматулиной уже завтра. Приходите в Леттерс к 19:00.

Настроение понедельника 16 tons (я банально люблю версию the Platters), несмотря на то что сегодня первый летний день по календарю (по градуснику что-то типа середины осени). Как ни странно, песню вспомнила, когда недавно читала книгу «Курьер. Реальная история человека, которого всегда ждут, но редко замечают» (Бомбора, пер. Екатерина Фейгина). Ху Аньянь рассказал о двух десятках своих работ, и курьер не единственная и даже не самая тяжелая.

Из книги следует, что это супербестселлер, переведенный на 15 языков. Особой художественной ценности не несет, но читается тем не менее легко, хотя герой — не особо преуспевший писатель — списывает свои неудачи на что угодно от природной интроверсии и вложенной родителями-крестьянами пассивной наивности до непреодолимых обстоятельств в виде чужих напористости и гибкой морали, отчего я периодически вспоминала мем «удобная форма, хорошая погода, новое поле — все помешало нашим футболистам выиграть чемпионат мира». Но тем не менее, ему и правда очень нелегко. Меняются локации и позиции, героя окружают очень разные люди, многие из которых переживают настоящие драмы, оставаясь при этом почти библейскими персонажами; где-то преобладает китайская специфика, отдельные сцены читаются как универсальные в усредненной российской действительности. Мы ничего толком не узнаем о мотивации автора и его личной жизни — все это как будто упомянуто вскользь (познакомились с девушкой на литфоруме, переехал к ней в Пекин, личные обстоятельства изменились, снова изменились, опять изменились). Все это скорее сборник заметок в сети (есть и даты), а между страницами, как закладки, эссе (ближе к финалу выясняется, что года три неюной жизни автор потратил исключительно на писательство, но был вынужден найти работу за деньги. Хе-хе. Хе-хе-хе):

Однако невозможность зарабатывать на жизнь писательством обернулась удачей — благодаря этому литературное творчество стало для меня чем-то личным, намного более важным, особенным и настоящим. Пусть пишу я немного, для меня писательство — иная часть жизни, которую я отношу к свободе

Ноль процентов осуждения, сто процентов понимания, как юные коллеги говорят.

Здесь не могу не заметить, что читала я эту книгу, потому что, кажется, зимой еще прочитала, чтобы написать к ней блерб, другую: Чжань Сяомань «Моя мама — уборщица» (Individuum, пер. Кирилл Батыгин. Кстати, коллеги собирают вопросы для автора, летом выйдет большое интервью). И вот там и сама история, и ее устройство показались мне интереснее. Мать рассказчицы — внутренний гастарбайтер, приезжает в большой город и устраивается уборщицей, как и Ху Аньмань, занимая место невидимого человека. Но у нее нет иного выхода, поскольку нет образования. У Аньманя было больше шансов, но он их прощелкал. Да и сама книга — попытка дочери понять мать, сохранить ускользающую связь. Автор журналистка и собрала текст профессиональнее: здесь больше образов и конфликтов (поколенческий разрыв и попытка удержать семейными ценностями расползающуюся, как ветхая ткань, реальность; вестернизация-традиции, провинция-мегаполис, пресловутая жизнь в моменте-попытка жизни на перспективу). Здесь, по сути, документ эпохи и некоторая эволюция региона через призму очень-очень маленького человека.

При этом меня не покидает ощущение, что при всей декларируемой кротости Ху Аньмань людей не любит в той же степени, что и себя, и немного этой нелюбовью тяготится. А Чжань Сяомань транслирует негромкую такую, но все же любовь без ярлыков и уважительную попытку понять то, что лично ей недоступно в силу разных жизненных обстоятельств. В общем, как бы там ни было, если вы читаете для проживания некого опыта, эти два почти производственных, почти философских текста любопытны и, при всех различиях, близки нам если не в культурном, то в социальном плане. А не обманулась ли я в своих впечатлениях, узнаю уже в четверг. Приходите, если вы в Москве и не на фестивале, в Центр восточной литературы в РГБ, обсудим в отличной компании.

Избранные новости культуры
Традиционно напоминаю, что пост может обновляться.

ЧТО ПОЧИТАТЬ

Вера Богданова, отошедшая было от обзоров англоязычной литературы на сайте Афиши, возвращается с новым маленьким медиа, причем не только с рецензиями и тенденциями тамошнего рынка, но диапазоном чуть шире. Подробности у Веры в канале.

Неделю назад писала о втором номере журнала «Рембодлер»

Вдруг вы не знали, что весной запустился журнал «Поэзия» (он не только о поэзии, там и проза, и переводы, и интервью к выходу первого тома текстов Якова Друскина, и прекрасные эссе, словом, на мой взгляд, весьма любопытное)

Запустился спецпроект ДЕТСКАЯ ПОЛКА — путеводитель по русской детской литературе от Полки.

КУДА ПОЙТИ
1 июня — День защиты детей и снова проходит ежегодная акция благотворительного фонда «Вера», благодаря которой удается собрать деньги на аспираторы для ребят, которые не могут на прогулке даже откашляться самостоятельно. Подробности участия и как помочь (даже просто повысить видимость с помощью фотографии в соцсетях и хештэга) можно узнать на сайте.

4 июня, 19:00, ЦВЛ — «Закулисье повседневности в Китае XXI века». Я тот самый простодушный, что совершенно не в теме, буду оттенять эрудицию коллег.

4–7 июня — фестиваль Красная площадь. Я буду 5-6-7, модерирую три мероприятия: 5.06 в 20:15 с Эдуардом Веркиным, 6.06 в 15:15 с Анной Баснер, Александрой Шалашовой, Хеленой Побяржиной и Александром Ливенцовым, 6.06 в 18:00 со Стасом Гридасовым (мы наконец состыковали расписания, чтобы поговорить о «Книге Уткина», над которой я тоже немного работала) и участвую в одном как спикер — 7.06 в 19:00 в шатре Дениса Давыдова под эгидой Льва Наумова. Думаю, все это появится в программе, как всегда, вызывающей сложные чувства.
У «Лицея» в эти дни юбилейная программа.

5 июня в 12:00 — Мо Янь в Петербурге, в гостях у Подписных. Событище даже, не событие. Подробности у коллег. Обратите внимание, 10 июня господин Мо приедет в Переделкино.

Кстати, о Переделкине: 12 июня традиционный фестиваль литературного творчества БЛИЖЕ и, ебж, расскажу об остранении в прозе и жизни.

Тем временем Ad Marginem уже едет по городам и весям с масштабным фестивалем «По краям» (так лично я побывала в Смоленске с лекцией о Реко Секигути)

И дайджест событий июня от скандинависта Елены Дорофеевой

Живем с таким финалом Большой Книги

Номинация «Нон-фикшн»
Роман Сенчин «Александр Тиняков: Человек и персонаж»
Лев Данилкин «Палаццо Мадамы»
Сергей Беляков «2 брата: Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории»
Андрей Плахов «Тарковский и мы: мемуар коллективной памяти»
Александр Снегирёв «По линии матери»

Номинация «Художественная проза»
Вера Богданова «Царствие мне небесное»
Михаил Елизаров «Юдоль»
Маргарита Симоньян «В начале было Слово — в конце будет Цифра»
Алексей Колесников «Закрепщик»
Коля Андреев «Всклянь»
Сергей Носов «Колокольчики Достоевского: записки сумасшедшего литературоведа»
Сергей Шаргунов «Попович»
Захар Прилепин «Тума»
Елена Долгопят «Черты лица»
Анна Лужбина «Крууга»

Лицей-2026, X сезон

Поэзия
3 место — Алиса Каширина
2 место — Егор Спесивцев
1 место — Румяна Грумеза

Проза
3 место — Антон Ермолин, Кирилл Минин
2 место — Елена Антипова
1 место — Ирина Радионова

Спецприз приз жюри:
Поэзия Ольга Лапенкова
Проза Анастасия Древаль

Спецприз журнала «Юность»
Поэзия — Дмитрий Ларионов
Проза — Полина Крайнова

Спецприз ИД «Аргументы и факты» — Мария Следевская

Выбор блогеров:
Поэзия Румяна Грумеза
Проза Полина Крайнова

Вечерняя цитация

Пока электричка задерживалась, прочитала повесть Юрия Ряшенцева (Издательство Ивана Лимбаха). Написанная в 1984 году, крошечная, зато с иллюстрациями петербургской художницы Маши Трегубенко (в библиотеке музея «Гараж» есть ее альбом «Авангард на Неве»). И написанная так, что хочется всю разобрать на цитаты.

Судят некого докера, путано рассказывающего про полметровую крысу, регулярно приносившую ему червонец, который можно было потратить на сало для этой самой крысы и водку для души. Но в какой-то момент налаженная коммуникация оборвалась, как сказал бы современный менеджер. А при чем тут суд, станет понятнее позже.

В каждой главе свой герой, и все они связаны не подсудимым, но слушанием и тем, что невольно втянуты кто в размышления, а кто и в некоторые (литературоцентричные) изыскания о крысах. И с первых страниц вроде бы настраиваешься на что-то кафкианское, затем мне почему-то показалось, что это история в духе «Голубки» Зюскинда*. Потом я быстро перестала строить ассоциативные ряды и просто читала текст — смешной, даже ехидный, пружинистый, похожий на старое кино.

Стыдно сказать, с Юрием Ряшенцевым у меня единственная и детская еще связка: сразу хочется дурниной завыть «Что ж, в конце концов, путь — вся цель гребцов, вот, что нам открыли зимы с вёснами», в крайнем случае «Невесте графа де Ля Фер всего 16 лет» и тд. А проза тем временем оказалась изумительная. И после некоторых книжных мероприятий чувствую родство с одним из героев:

Больше Чугунов читать не стал. Ему было ясно, что с таким подходом к жизни, как у Гофмана, прояснить что-либо в сложной московской реальности невозможно.

*ноосфера, что ты делаешь, как говорится. Поискав свой старый пост, выяснила, что в «Голубке» тоже 1984 год. Правда, в Париже.