Пост насколько лингвистический, настолько и социально-антропологический, посему не могу не поделиться им с вами, хотя писал его изначально для «Гзома».

Слом авункулата в русском матерном

Вы наверняка знаете, а если не знали, то сейчас узнаете присказку:

Шёл бы, дядя, на хуй глядя.

Казалось бы, перед нами рядовая, пусть и обсценная, формула-отсылка, типичная для русского фольклора; часто, но не обязательно подобные были предназначены для изгнания нечисти. Однако при ближайшем рассмотрении за ней угадывается сжатая модель конфликта родственных отношений, для анализа которого требуется аппарат социальной антропологии наравне с лингвистическим. Давайте-ка разберёмся.

«Дядя» — главная фигура формулы. В русской терминологии родства «дядя» — термин структурно амбивалентный: это и дядя по отцу, и дядя по матери, и, в расширительной трактовке, вообще любой взрослый мужчина. Впрочем, именно эта неразличённость усиливает драматургию конструкции: фольклор словно бы фиксирует фигуру мужчины, чья родственная позиция не уточнена, а значит, потенциально оспариваема.

«Шёл бы» — дисмиссив, в синтаксическом же смысле глагольная единица с оптативной, желательной модальностью, где очевиден контраст между уровнем выражения и уровнем интенции. Формально дядю не выгоняют — ему столь же мягко, сколько и настойчиво предлагают удалиться. Хотя мягкость эта травестийная, сопряжённая с инвективой. Причём, заметим, с дядей не разрывают отношения — ему лишь указывают (sic!) более подходящую ему позицию в структуре родства. Или: «Тебе здесь не место, ты принадлежишь другому месту, с другими валентностями отношений».

«На хуй глядя» — ха, тут-то начинается самое затейливое.

В классическом авункулате — поклон нашим классикам Радклифф-Брауну (справедливости ради, само явление было известно науке и до него), Леви-Строссу и присным — существует фундаментальное напряжение: дядя по матери обладает авторитетом для детей сестры, тогда как отец — зачастую фигура аффективная, фактически же второстепенная.

Фаллическое в нашей формуле не диффамация в чистом виде: в первую очередь в ней закодирован индексальный знак патрилинейности. Фаллос ⇔ отцовская линия ⇔ линия биологического воспроизводства, каковая в матрилинейных системах именно что видна (см. «…глядя»), вместе с тем не конвертируется в права и власть.

Как следствие, нашу паремию «Шёл бы, дядя, на хуй глядя» уместно трактовать следующим образом: дяде по линии матери предлагается удалиться в сторону патрилинии, иначе говоря, в зону, где он не имеет структурной власти.

Причём взгляд его направлен ('хорошо бы, чтобы был направлен' — помним, здесь грамматически у нас оптативная модальность) на фаллос как маркер отцовской линии, вот только взгляд это бессильный. Дяде предлагается глядеть, но не распоряжаться. Стало быть, присказка фиксирует фрустрацию авункула: дядю отсылают — причём, вот ирония, кроют матом, «по матери» — туда, где его авторитет не работает. Его удел отныне — интерпассивность. Вне власти — и вне наслаждения.

Если же допустить, что «дядя» в нашем случае — патрилатеральный, т. е. брат отца, тогда «на хуй глядя» приобретает ещё более язвительный смысл: дядю отсылают к фаллосу его собственной линии, но в роли зрителя, реципиента, а не актора. Он принадлежит той же патрилинии, что и отец, не будучи отцом. И фаллос его структурно нерелевантен данному домохозяйству. Он запасной патрилинеал, и ему предлагают пойти полюбоваться на тот орган, который, в отличие от его собственного, произвёл здесь наследников.

Так или иначе, в обоих прочтениях формула работает, с определёнными оговорками, одинаково: фаллическое выступает знаком линии наследования, не сексуальности, и дядю отправляют в зону его структурной нерелевантности. Это микроритуал удаления лишнего мужчины из ядра домохозяйства — не вовне, однако на периферию, — воплощённый перформативно («Да будет так»).

Смею полагать, Леви-Стросс мог бы поставить эту присказку в один ряд с тробрианскими шутками о муже сестры. Немудрено, ведь русский фольклор выражает целый пучок смыслов с предельной лапидарностью, что, впрочем, и служит одним из признаков отлаженной поколениями символической системы.

Друзья, на всякий случай: предыдущий пост («Слом авункулата в русском матерном») — первоапрельский и прежде всего, по крайней мере по моему замыслу, самоироничный, с подтруниванием над моей тягой зарываться в акциденции и бизаррески. Ежели кого огорчил всплеск моего дебильного специфического чувства юмора, простите великодушно! Впервые за несколько лет решил пошутить на 1 апреля — возможно, отвык. Вот, вижу, один, без шуток, замечательный антрополог отписался 😢 Но надеюсь всё же, что повеселил вас.

«[Из полевых заметок.] Вряд ли, впрочем, несмотря на все мои старания, удастся благополучно миновать эти две крайности — ремесленничество и метафизику».

Цит. по: Качественные методы. Полевые социологические исследования / И. Штейнберг, Т. Шанин, Е. Ковалев, А. Левинсон; под ред. И. Штейнберга. — СПб.: Алетейя, 2009)

Нет, ну серьёзно. Дойти в полевой рефлексии до такой проблематизации — дорогого стоит. А то, глядишь, во вполне коммерческих исследованиях распахивается такая метафизика, что держись.

Встретил тут в одном отчёте следующий пассаж — и аж заколдобился:

«...Респонденты <...> интуитивно чувствуют, какие продукты для них полезны, даже если не могут рационально это объяснить. Тело „знает" раньше, чем сознание. Бренду следует обращаться к этому телесному знанию, а не перегружать таких потребителей фактами про нутрициологию».

Даже не стану заикаться о том, что это больше напоминает пересказ утверждений информантов, нежели интерпретацию, и выглядит сомнительно, с какой точки зрения ни посмотри. Но я сегодня про метафизику.

Тот, кто готовил отчёт — быть может, сам того не желая, — произвёл удивительную процедуру: наделил тело безусловным эпистемическим статусом. Тело у него «знает». Причём, самое забавное, «знает» правильно и раньше и, наконец, представляет собой нечто отдельное от сознания, даже мыслится в оппозиции к нему. Якобы в теле сокрыта мудрость, внутренний компас, который указывает на благо и ведёт к нему, если только ему не мешает рацио. Без пяти минут руссоизм.

Жаль, нельзя узнать, откуда автор отчёта взял это утверждение. Если без критики и осмысления позаимствовал из интервью (весьма вероятно), у него в руках был и пропал втуне ценнейший материал — тот, где проглядывают контуры тех самых «естественных типологий» (того, как сами люди структурируют свою картину мира), о которых писали вышеупомянутые Штейнберг, Ковалёв и соавторы, и те диспозиции, которые вскрывались в беседах, могли стать основой для категорий аналитических. Однако там, где работа после поля обычно начинается, в случае с процитированным репортом она закончилась. Зато с крутым пике в метафизику.

Что я понял о кабинетных исследованиях, а хотелось бы лет на десять раньше. Теория

Когда мы входим в desk research, легко поддаться заблуждению, что мы ищем данные. Вернее, искать-то мы вольны что угодно, но находим — конкретные артефакты/объекты, чаще всего документы, а документ всегда чей-то. За каждой цифрой, таблицей, отчётом кроется актор, который тот или иной показатель/утверждение произвёл, оформил и выпустил в свет. И никакой показатель и ни одно утверждение не нейтрально. Не потому, что те, кто их порождает, злонамеренны, а потому, что любая институция и любой эксперт пребывает в некоей позиции, преследует свои цели и видит предмет с определённой точки, пусть даже убеждён в собственной беспристрастности и корректности.

Знание ситуационно обусловлено. Ещё Маннгейм в «Идеологии и утопии» показал: всякое знание — за вычетом математики и формальной логики — несёт на себе отпечаток социальной позиции того, кто его производит; ну, давайте так считать для простоты, потому что в «точных» науках тоже не всё так просто (это, в свою очередь, вскрыл Латур, описывая, как устроена фабрика научного знания). Отсюда не следует, что такое знание ложно или искажено. Просто строится оно из некоей перспективы — оттуда, где видно и эксплицируемо одно и не видно и не эксплицируемо другое. Здесь полезно вспомнить о Донне Харауэй и о том, что она назвала situated knowledge: всякое знание производится из определённой позиции — телесной, социальной, институциональной. «Взгляд из ниоткуда» (the god trick), который претендует на объективность и универсальность, на деле маскирует вполне конкретную позицию говорящего/действующего, с его/её установками, ограничениями и байасами.

Ну например. Хабр Карьера регулярно выкатывает медианные зарплаты по IT-специальностям. HeadHunter тоже публикует свою аналитику (и NewHR, и много кто ещё...). Цифры у них систематически расходятся, и у Хабра, как правило, показатели выше. Кто-то недобросовестно считает? Не обязательно. Но Хабр собирает данные через добровольный опрос своей аудитории, а его аудитория — это люди, которые… читают Хабр, т. е., предположительно, в среднем более квалифицированные и лучше оплачиваемые разработчики — и предполагаю, что с некоторым смещением по демографии (возможно, я не прав, но, кажется, площадка-то не зумерская). Со своей стороны, HeadHunter считает по вакансиям и откликам и картирует рынок найма: тех, кто не ищет работу, в его срезе нет. Важнее, впрочем, другое. Хабр — медиа для разработчиков. Высокие зарплаты в его отчёте, в сущности, контент, который генерит трафик и подтверждает аудитории, что она остаётся в правильной профессии/домене. HeadHunter — платформа перво-наперво для работодателей, и умеренные зарплаты в её аналитике — сигнал рекрутерам, что бюджеты найма в пределах нормы. В обоих отчётах есть резон, оба на свой лад полезны, но если ограничиться только одним, получится перекос, природу которого не распознать без понимания, для кого и из какой перспективы эти цифры произведены. А по-хорошему, нужно больше источников для триангуляции, и у каждого нового, да, окажутся свои прекурсоры и свои смещения — в том числе у данных, которые вы сами напарсите. Всё по той же причине: вы тоже актор, и у вашего исследования свои предпосылки.

[Bourdieu mode on] Социальное пространство структурировано вокруг борьбы за капиталы: экономический, символический, культурный. Производство знания о рынке — часть этой самой борьбы.[Bourdieu mode off] И было бы наивно считать документ пассивно лежащим в ожидании своего часа контейнером с информацией. Неа. Документ — полноценный актант. Он вовлечён в вышеупомянутую борьбу. Отчёт, статистическая сводка, экспертный комментарий — действует: он циркулирует, его цитируют, на него ссылаются в переговорах с инвесторами, им обосновывают бюджеты. PDF на сайте аналитического агентства — узел в сети, через который проходят интересы, деньги и решения. Поэтому спросить «А эти данные верны?» мало, категорически. Надо понимать, что (!) конкретный (!) документ делает и (!) для кого.

Что я понял о кабинетных исследованиях, а хотелось бы лет на десять раньше. Практика

Отсюда я сделал для себя практический вывод: прежде чем нырять в поиск, не грех бы картировать само поле производства знания о предмете. Построить карту/граф бенефициаров и интересантов. И лучше бы даже раньше, чем браться за анализ семантики предметной области. Кто говорит, откуда говорит, зачем говорит, кому адресует свои тезисы и метрики. Иначе есть риск вместо исследования насобирать в лукошко производных от чужих фреймов, не понимая, что внутри каждого из них.

Действительно, здорово было бы понять это раньше. В утешение и самооправдание мне остаётся разве что сказать, что подобные процедуры я выполнял в режиме tacit knowledge — безотчётно. Но с такой степенью формализации, как сейчас, — увы, нет.

Всё это легко раскладывается по матрице. Как оно выглядит сейчас у меня.

1. Позиция в поле. Производитель знания — кто он по отношению к изучаемому рынку? Например, игрок рынка, регулятор, элемент обслуживающей инфраструктуры (консалтинг, отраслевые медиа и пр.), внешний наблюдатель, игрок смежного рынка, которого отрасль затрагивает косвенно. Позиция определяет угол зрения: игрок рынка видит конкурентную среду, регулятор — зоны риска и налогооблагаемую базу, консалтинг… ну, тут выражусь аккуратно: то, за что платит его клиент.

2. Интерес и ставка в игре. Что актору нужно от произведённого им или с его участием знания? К примеру, Data Insight нужно продавать подписку на свои отчёты перво-наперво крупным игрокам, поэтому отчёт и построен вокруг таких игроков. (Говорю это не в укор тому же Data Insight, напротив — с респектом, в том числе методологическим.) Росстат обязан произвести показатели по утверждённым формам: ему не то чтобы «нужно» что-то конкретное, но сами формы задают, что будет посчитано, а что нет. Стартап, заказавший исследование рынка, чтобы поднять новый раунд, хочет увидеть растущий TAM и конгруэнтные его стратегии тренды, пусть даже фаундеры уверены, что готовы и к той правде, которая окажется горькой. О подлоге речи нет (хотя тут уж у кого как), лишь пресловутая ситуационная обусловленность.

3. Методология [и её умолчания]. Любая методология есть система решений о том, что выделять, а что нет. Что фон, а что фигура. Да и, в конце концов, что считать, а что не считать.

4. Адресат/интересанты. Для кого, ради кого произведено знание? Естественным образом отчёт для инвесторов устроен иначе, чем отчёт для отраслевого регулятора, даже если описывает тот же предмет.

5. Слепые зоны и пределы. А что принципиально не может попасть в данный конкретный источник? Когда мы понимаем, чего источник не видит, не содержит в силу своей позиции/ограничений, мы понимаем и куда идти дальше. Условно, отчёты ЦИАН и Домклик по рынку недвижимости построены на собственных данных платформ — объявлениях и ипотечных сделках соответственно. Ни тот, ни другой не видит прямые сделки без посредников, бартерные схемы, продажи через закрытые чаты и телегам-каналы застройщиков, trade-in квартир внутри одного девелопера. А в сегменте элитной недвижимости значительная часть сделок проходит именно так — через личные контакты, без публичного листинга вообще.

«Полуколичественные исследования». Часть I

Сегодня завязалась дискуссия о том, возможны ли «полуколичественные исследования». Например, 30 глубинных интервью, но с квантифицированными оценками по ходу — «Оцените X по шкале от 1 до 10». И шире, приемлемо ли подобное методологически.

Для меня главный вопрос тут даже не в методологической приемлемости, а в том, зачем такой дизайн в принципе и что он гипотетически мог бы дать.

Возможны mixed methods, с осмысленно задизайненным сочетанием qual/quant. Возможны опросы, которые мы «расшиваем», «загущаем» с помощью интервью, каковые мы берём у некоторой части его респондентов какое-то время спустя. Возможны амбициозные проекты, в ходе которых мы охватываем огромную выборку как качественными, так и количественными инструментами.

А использовать 30 (!) шкальных оценок из интервью (!) как статистическую выборку и оперировать ими в количественной логике, конечно, нельзя. Считать средние и медианы, сравнивать подгруппы на значимость, экстраполировать на популяцию — всё это при качественной выборке, хоть целевой, хоть конформной, методологически и впрямь несостоятельно. Причём не только из-за размера выборки и проблемы с доверительными интервалами (чего уже достаточно), но и из-за неслучайности отбора и отсутствия стандартизации измерения. А проблема инвариантности измерения в разговорном, нестандартизированном контексте практически нерешаема: 7 одного информанта и 7 другого не одно и то же число — нет, два разных высказывания, оформленных (напрасно!) одинаковыми цифрами. Когнитивный инструментарий опроса и неструктурированного/полуструктурированного интервью проектируется по-разному, и соединять эти логики — значит получить, как писал один автор, «сплав железа с говядиной».

Отсюда другой вопрос: «А собственно, как?..» Если интервью задумано как глубинное полуструктурированное, собирается ли исполнитель инкорпорировать в него структурированный опросный блок? Обычно такое работает паршиво. Респондент, только что свободно рассказывавший историю, вынужден переключиться в режим анкеты — и ломается раппорт, а модальность разговора меняется. А даже когда работает технически, чрезвычайно трудно исключить влияние нарративного контекста на формализованный в анкетной логике вопрос: оценка 8 после двадцати минут похвалы продукту и оценка 8 после двадцати минут пусть даже не жалоб, но сложных рассуждений о практиках и опыте — количественно один и тот же ответ, содержательно же совершенно разные. Притом разные непредсказуемо, нераспутываемо. В свою очередь, если пытаться интегрировать шкальный вопрос в каждом интервью исходя из контекста беседы и задавать его не в унифицированной форме, то смысла будет ещё меньше, хотя, казалось бы, куда уж.

(Продолжение в следующем посте.)

«Полуколичественные исследования». Часть II

Тем не менее заходы на шкальные измерения в интервью могут быть осмысленны, при условии что мы действуем именно в качественной, а не в количественной логике.

🦾 Шкала как нарративный стимул. Оценка нужна не сама по себе — лишь чтобы пустить разговор по новому руслу: «А как вы решили, что именно 7, а не 9? А что должно произойти, чтобы стало 10? Вообще, хотя бы какой-то X вы оценили на десятку?» Своеобразный извод лэддеринга, при котором число становится точкой входа в беседу о ценностях, ожиданиях, опыте. Само число после интервью ничто не мешает выбросить: аналитически работает то, что возникло после вопроса «Почему?», «Как?». Некоторым людям вообще проще начинать рефлексию с опорой на измеримое. (Недаром так моден концепт quantified self.)

🦾 Ранжирование и сравнение внутри одного интервью (или фокус-группы, но с ними отдельная история). Если респондент сопоставляет альтернативы между собой — бренды, сценарии использования, атрибуты продукта, — их развесовка вполне себе применима. Внутрииндивидуальные измерения будут существенно устойчивее межиндивидуальных: у респондента есть собственная внутренняя шкала, пусть и несопоставимая с чужой. Сюда же отнесу pre/post измерения в пределах одной встречи: оценка до демонстрации прототипа и после, до и после обсуждения сценария. Референс у респондента — он сам, и это-то и делает сравнение содержательным. Только, само собой, выводы опять же не могут, не должны быть даны в логике «60% участников всех трёх фокус-групп после дискуссии с использованием проективных методик оценили на 2 и более баллов выше, чем в начале». Снова: не пытаемся родить статистику из ниоткуда.

🦾 Использование числовых ответов как эвристики для работы над материалом в качественной парадигме. Утрирую: разделили информантов на «высоко оценивших» и «низко оценивших» — и дальше качественно смотрим, чем отличаются их нарративы, практики, референтные фреймы. Но важно, что число тут служит подсобным инструментом организации анализа, никак претендуя на статус конечного результата. Инструментом внутренней дисциплины себя как аналитика — в конечном счёте защитой от того, чтобы вкрячить в презентацию три любимые цитаты вместо интерпретации всего массива. В сильной форме виде эту логику развивали Беккер и Максвелл (quasi-statistics) — см. например, статью Using Numbers in Qualitative Research; я сторонник более мягкой, в соответствии с которой даже с опорой на quasi-statistics мы не рассуждаем о материале качественного исследования в категориях «больше», «меньше», «обычно».

🦾 Наконец, количественные показатели действительно уместны в работе с уже закодированным материалом в русле grounded theory: частоты категорий и свойств после открытого и осевого кодирования и пр. для проверки насыщенности, плотности концептов, стабильности категорий. Но это уже не касается шкальных оценок от респондентов напрямую.

Сам я избегаю в результатах качественных исследований даже осторожных по форме и по факту-то правдивых ассерций вида «21 из 30 информантов считают, что…». А уж как только в отчёте оказывается столбиковая диаграмма по n=30, заказчик воспринимает такой артефакт как опрос, и никакие методологические оговорки уже не помогают.

Так что — mind the digits, be careful 🖤🌚

«Полуколичественные исследования». Часть III, завершающая

Вот первая и вторая части.

«Полуколичественный» дизайн исследования почти всегда возникает в одной из двух ситуациях.

I. Заказчик алчет цифр, но ни бюджет, ни сроки не предполагают нормального количественного этапа. Тогда шкальные оценки в интервью выполняют декоративную функцию, создавая иллюзию измеримости там, где измерения де-факто не происходит. А что происходит, так это подмена жанра: качественное исследование маскируют под (полу)количественное, дабы попасть в ожидания клиента. Конец немного предсказуем: само качественное исследование, скорее всего, окажется слабым (часть времени интервью уйдёт на анкетирование, вдобавок логика беседы наверняка будет сломана «квазиопросом»), статистика же будет мнимой. Как результат — худшее из двух миров под видом «комплексного подхода».

Что сделать: признать конфликт ожиданий, не пытаясь закамуфлировать его псевдогибридным дизайном. Надо говорить с клиентом. Можно предложить двусоставный дизайн с нормальным количественным этапом после качественного, разнеся работы и их оплату во времени. Можно переформулировать задачу так, чтобы извлечь максимум ценности из чисто качественного исследования. Можно, наконец, аккуратно показать на чужих провальных кейсах, во что обходится мнимая статистика.

II. Исполнитель действительно не до конца понимает, что хочет получить на выходе, и встраивает шкалы в интервью «на всякий пожарный»: вдруг пригодится? вдруг заказчик попросит? Ровно тот случай, когда метод выбирается раньше исследовательского вопроса. В нормальной логике дизайна мы сначала формулируем, что хотим узнать, выводы какого порядка ожидаем получить, какого типа утверждения готовы делать на выходе («У такой-то категории пользователей нечто устроено так-то», «В опыте использования есть такие-то болевые точки, приходящиеся на такие-то практики», «В группе X проникновение Y составляет Z%»), и уже под это подбираем инструментарий. Шкальная оценка в глубинке не даёт ни одного из типов утверждений в чистом виде. А «мутный вид» — зачем он нам в принципе?

...бывает ещё, что исследователь искренне верит, что с помощью опросных элементов делает гайд более изощрённым и глубоким, но про такое говорить не надо, не будем, не стоит, право слово.

Что сделать: прогнать дизайн через несколько простых вопросов до того, как гайд уйдёт в поле.

— Какого рода утверждения я смогу породить на основании и/или с привлечением таких шкальных оценок и в какой форме оно ляжет в отчёт?
— Что изменится в выводах, если убрать шкалы из гайда напрочь?
— Если шкалы останутся, в каком из режимов они призваны работать (как стимул для нарратива, способ ранжирования сущностей в субъективной оценке респондента, как эвристика для дальнейшего кач. анализа) и зафиксировано ли это в дизайне явно?

Мне уже несколько коллег обмолвились, что никогда не встречали «полуколичественного рисёрча». Что скажу… Повезло. Не каждый день, но периодически я их встречаю, например, когда клиент делится теми исследованиями, которые ему провели ранее. Последнее, что я видел, — это отчёт по трём фокус-группам, где слайдах на двадцати были педантично расчерчены столбиковые диаграммы и пайчарты с утверждениями вида «65% участников трёх ФГ упомянули о том, что не уверены, что используют всю доступную и нужную им функциональность сервиса».

А если вы заказчик и вам предлагают такой дизайн, спросите, в каком виде шкальные оценки в интервью будут использованы в аналитике, какие именно решения вы сможете принять на основании полученных цифр и готов ли исполнитель отвечать за такие решения. И пусть даже вы не разбираетесь в тонкостях выбора qual/quant методов, уверяю вас: по ответу, по его тональности вам многое станет понятно.

Перечитываю The Art of Fieldwork Гарри Уолкотта. Теперь вижу в ней гораздо больше, чем при первом, к тому же беглом, ознакомлении. Хочется делиться и цитировать: книжка методологически вполне констистентная, не распадается на набор полевых баек и советов, но её допустимо и продуктивно читать и как cookbook. Чрезвычайно рекомендую всем, кто занимается качественными исследованиями — не только этнографией. А пока — буквально про одну практику, даже, с вашего позволения, лайфхак.

Уолкотт сформулировал три эмпирических проверочных критерия для рефлексии полевика над тем, насколько глубоким (подглава называется How Intimate Is Intimate?) является его знание о людях, среди которых он работает. Понятное дело, он пишет скорее, кхе-кхе, про добротную традиционную этнографию, и, скажем, для UX-интервью его совет слабо применим, но сам ракурс — хорош. Задаёт направление мысли.

Первый: что я знаю о «спальных договорённостях/условиях/обстоятельствах» человека? (В оригинале sleeping arrangements, что звучит, конечно, элегантнее…) И в фигуральном смысле, а именно с кем он спит, с кем спал, есть ли у него потомство от этих союзов, и в буквальном, т. е. где спит, на чём, кто рядом, как устроены спальные места в домохозяйстве. Уолкотт признаётся, что был поражён, когда, осматривая дом неподалёку от университетского кампуса, сдаваемый студентам, обнаружил, что почти никто из жильцов не спит на кроватях — только матрасы и спальные мешки на полу. Увиденное заставило его отказаться от первичного допущение относительно практик «среднего американца» и показало, как мало он знал о людях, вроде бы по умолчанию просто обязанных быть похожими на него самого.

Второй: как у человека стирается, сушится и складывается бельё? Стирка кажется менее интимной темой, чем сексуальные практики и сон, но обнажает очень и очень многое, включая экономику домохозяйства, разделение труда, символические границы, решётки различений (хеллоу, Мэри Дуглас), гендерные табу. Иллюстрируя критерий, автор вспоминает, как куакиутльские дети расспрашивали его, неужели он сам стирает («А где твоя мама?»), и как одна старшая девочка предложила взять у него бельё в стирку, чтобы избавить его от позора. Сквозь стирку, представления о ней проступают и индикаторы бедности, и культурные табу, и важнейшие элементы габитуса человека.

Третий: что я знаю о бабушках-дедушках моих информантов? Вопрос, в общем-то, лежит не плоскости генеалогии, он даёт возможность быстро оценить осведомлённость полевика о тех значимых членах семьи, которых он лично уже, весьма вероятно, не застанет, но чьё влияние формирует жизнь информанта.

Как вам?

(Подумал и понял, что могу по примеру Уолкотта сформулировать свои три критерия оценки того, насколько я узнал/понял что-то об информанте. Или даже пять. Или шесть. Завтра будет отдельный пост.)

По следам поста о трёх эмпирических проверочных критериях из книги Гарри Уолкотта The Art of Fieldwork, помогающих понять, насколько глубоко вы узнали информантов, обещал поделиться моими собственными. У меня их несколько, но давайте пока тоже остановлюсь на трёх, а в комментах продолжим вместе.

Первый: что у человека всегда/часто с собой. Что в карманах, в сумке/рюкзаке прямо сейчас — и лежало ли то же самое в тех же местах вчера (а на прошлой неделе?). Что соприкасается с телом (фитнес-браслеты, бижутерия и др.). У автовладельцев — что в салоне и багажнике. В глубинках на коммерческих проектах вся эта бытовая параферналия редко становится предметом интервью напрямую и тем не менее регулярно проступает по краям: например, в интервью про практики ношения и покупки обуви обнаружилось, что у части женщин в багажнике всегда хранится сменная пара балеток рядом с туфлями, а в общении с незрячими и слабовидящими всплыло, что у многих в нагрудном кармане лежит распечатка с маршрутом на случай, если приложение засбоит или не будет сети. «Носимое», «несомое» — это в том числе материальная инфраструктура повседневной готовности: к холоду, к встрече, к падению уровня сахара в крови, к «надо переодеться», к сбою работы банкомата. Если вы в состоянии приблизительно восстановить содержимое сумки информанта без того, чтобы тот полез её показывать, — вы понимаете уже не только телесно-материальный слой его повседневности, но и то, что держится на нём.

Второй: что в холодильнике. Что прямо сейчас на полках, что куплено и не съедено, что доедается третий день, что стоит с прошлого месяца, потому что «выбросить рука не поднимается». Холодильник — воплощённый календарь намерений: вот тебе пучок зелени, который должен был стать салатом; вот банка песто для блюда, которое не приготовили, и так уже пятый раз подряд; вот кефир, купленный на волне энтузиазма с мыслью «Надо больше кисломолочки» и доживающий до, кхм, второго бактериологического перехода. Зазор между намерением и проживанием здесь подчас нагляднее, чем в любом дневнике. Сорокалетняя горожанка, которая каждое воскресенье покупает шпинат и каждую субботу его выбрасывает, проживает определённую версию себя — ту, которая собирается, но не успевает. Недавно разведённый мужчина, у которого в холодильнике три банки горчицы, потому что он не помнит, открывал ли предыдущую, и пол-литра молока, потому что забыл, сколько ест человек в одиночку, — внутри биографического разрыва, который ещё не освоил в своих практиках. Несколько разнесённых по времени наблюдений за тем, что у человека в холодильнике, — и даже без биографического интервью становится видна дистанция между его планируемой и проживаемой жизнью.

Третье: что стоит у человека на телефоне. Даже хотя бы просто скриншоты экранов рабочего стола, в идеале — также краткие комментарии о том, что и насколько часто человек запускает. Что на главной, что папках, что не открывалось полгода, но почему-то не удалено. Тут почти как с холодильником: через установленные аппки проглядывает экономика внимания и эмоций, обязательства и отложенные намерения. На главном экране зачастую сосредоточено то, что человек считает собой — точнее, соотносит с собой — сегодня: допустим, банк, мессенджер, карты, рабочая почта, одна-две соцсети, в которых он действительно живёт. В папках поглубже/подальше — то, что обслуживает рутину/периферию жизни: мед. приложения, ЖКХ, парковки, маркетплейс, который открывается раз в месяц с конкретной целью. И самый красноречивый слой — неактивное: приложение для медитации, не посещаемое с прошлого января; Slack, использовавшийся на позапрошлой работе; языковое приложение с серией в 47 дней, оборванной два года назад… Не обязательно каждое неудалённое приложение знаменует несостоявшуюся версию себя, которую жаль окончательно списать, но такое бывает, и нередко. Важно и то, как человек группирует аппки (и группирует ли), что сводит воедино, а что разносит по разным углам. Всё это позволяет сделать заход на «естественные типологии» — того, как люди структурируют свою картину мира.

Делитесь своими критериями!

Обычная гигиеническая практика в интервью — валидировать высказанное респондентом в духе «Верно ли я понял, что...». Но очень легко эта валидация становится формальной, а то и ложной. Зачастую наши «Верно ли…» обращены к содержанию — к тому, что респондент сказал. Мы убеждаемся, что точно ухватили смысл его слов. Между тем как декларативным содержанием разговор не исчерпывается. Важно, что происходит на уровне интенции, того, ради чего респондент произнёс нечто.

Допустим, ваш собеседник после перечисления условий труда произносит, резюмируя: «Ну, я, в принципе, на этой работе всем доволен». Стандартная валидация: «То есть вас все условия на вашей нынешней должности устраивают, я верно вас понял?» Респондент кивает. Мысленно ставим галочку, движемся дальше. Но что человек сделал — намеревался сделать — своим высказыванием? Скорее всего, не только описал своё отношение к работе или даже вовсе не собирался его описывать как есть. Не исключено, что он сделал шаг, чтобы закрыть тему. «Ну», «в принципе», «в общем-то» — дискурсивные маркеры, которыми в русском языке часто обставляют темы болезненные, запретные или слишком сложные, чтобы пытаться изложить их незнакомцу, да ещё и лощёному хлыщу-социологу в очочках с модной оправой, за полтора часа. С высокой степенью вероятности мы удостоились отказа от ответа, преподнесённого в форме ответа. Не обязательно — нужно смотреть на более широкий контекст беседы. Однако же вероятно. Если мы валидируем содержание (≈ «работа устраивает»), мы фиксируем утверждение, противоположное тому, что респондент в действительности нам транслировал. А транслировал он нечто очень простое: «Не лезьте, а?»

Теория речевых актов описывает эту разницу через категории локуции, иллокуции и перлокуции. Звучит сложно, по факту проще некуда. Локуция — то, что сказано в буквальном смысле, какая пропозиция выражена, сам голый речевой акт. Иллокуция — то, что призван сделать акт, то, на какой эффект рассчитывает говорящий: донести обещание, просьбу, отказ, сделать предупреждение. Перлокуция — какое воздействие фактически было оказано. Например фраза «Можете передать соль?» локутивно является вопросом о возможности, иллокутивно — просьбой, перлокутивно же произносящий её получает или не получает соль. «Я подумаю» в одних обстоятельствах — обещание, в других — вежливый отказ. Респондент в примере выше под видом ассертива («Мне всё нравится») совершает непрямой речевой акт — выражает отказ продолжать тему. Значит, правильная валидация должна быть иной. Например: «Мне показалось, вам не хочется про это говорить, я правильно почувствовал?» Или: «Если я правильно понял, вы сказали, что работа вас устраивает, да? А это „устраивает“ — оно насколько близко к тому, чего вы хотите? Совпадает с ним или нет?» Причём валидируем мы именно акт — не пропозицию. И респондент либо подтверждает («Да, не то чтобы весело про это говорить, перебиваюсь — и ладно, у других хуже»), и мы получаем сигнал о том, что здесь у нас зона напряжения, либо возражает («Да нет, почему, нормально…»), тогда мы получаем разрешение углубиться в тему. В обоих случаях мы продвинулись, тогда как валидация содержания нас бы остановила.

Чтобы улавливать такие сигналы, нужно развивать слух на то, что сейчас, в эту секунду, хочет сделать со вами собеседник своим высказыванием. Он защищается? Жалуется? Хвастается? Иронизирует? Просит разрешения? Тестирует вашу реакцию? Сам пытается понять себя об вас? Каждое высказывание — действие, направленное на вас, и ваша задача — действие это распознать, прежде чем разбирать его на смысловые единицы.

Иногда опорный вопрос в прикладном исследовании должен звучать вовсе не как «Почему человек купил эту вещь?» и даже не как «Какие джобы она закрывает задачи она решает, а какие не решает?». Правильнее спросить: какую часть/версию себя человек через неё удерживает, предъявляет, защищает или собирает заново — и насколько сознательно он это делает? Потому что, скорее всего, эти процедуры он осуществляет преимущественно вне рационального контроля.

Не то чтобы мысль абсолютно новаторская — к ней с разных сторон приходили социологи, социальные психологи, когнитивисты, антропологи материального. В современном изводе — пожалуй, начиная с Уильяма Джеймса, его Principles of Psychology, далее везде, от Выготского до Малафуриса. Меня на новом витке рефлексии вывела на неё концепция extended self — «расширенного „я“» — Рассела Белка. А потрафила мне она именно тем, что, вообще-то находясь в русле consumer research, не сводит потребление к выбору между атрибутами, выгодами и ценой. (Между прочим, Белк и сподвижники вывели в 1980-е исследования потребления за пределы позитивистского и количественного — говорю, к слову, без нападок на позитивистское и количественное.) В статье Possessions and the Extended Self [Belk, 1988] он сформулировал свой сильный тезис: приобретаемые вещи не просто отражают или, допустим, усиливают идентичность, а вернее, self, они способны становиться её частью. Владение, использование, хранение, утрата и демонстрация вещей суть не что иное, как процессы, связанные с производством «я». Через вещи человек поддерживает непрерывность собственной биографии, социальное лицо, память, контроль, принадлежность, отличия от других, взрослость, заботу, вкус, достоинство.

Если принять эту логику, то придётся перестать рассматривать продукт исключительно как внешнюю сущность, которая «удовлетворяет потребность», и попробовать воспринимать его как узел практики, куда вмонтированы телесные привычки, социальные ожидания, память о себе, формы признания, опасения. И стало быть, в такой логике остаётся медленно, слой за слоем, восстанавливать конкретные условия, и ситуации, и трансформации: где вещь лежит, кто вправе её трогать/брать, когда и кому её стыдно показать, когда жалко выбросить, чем её заменяли, что сбоит в повседневности при её исчезновении, кому человек первым делом о ней рассказывает, что меняется в его походке, голосе, маршруте, тоне в переписке, способе принимать решения, когда он эту самую вещь каким-либо образом задействует.

Сам я увидел это по-настоящему рельефно в исследованиях фэшн, которых у нас за последний год было несколько. Выцепленный в белградском секонде пиджак, мёртвые, но любимые найки, добытая через байера сумка Valentino, «нормальное пальто на каждый день», лоферы «ну, надо было какие-то купить» — всё это часть инфраструктуры self. Одежда удерживает дистанцию между «я дома», «я на работе», «я среди своих», «я перед чужими», «я уже не студент, но не хочу выглядеть как клерк», «я не хочу выглядеть как человек, который слишком старается». Поэтому, например, в исследованиях фэшн-потребления есть смысл изучать не только предпочтения, практики покупок, consideration set брендов, но и микросценарии переключения между ролями: как человек собирается перед встречей, что не надевает, «хотя вещь хорошая», какие вещи дают ему право войти в определённую среду так, чтобы внутренне не корить себя и не фрустрироваться. И — как при таких переключениях ведут себя вещи, входящие или не входящие в то самое «расширенное „я“».

(Продолжение в первом комменте к посту.)

Нет никакой единой, унифицированной модели, которую достаточно единожды освоить, чтобы дальше одной левой проектировать гайдлайны интервью. И слава богу.

Например, часто гайд рекомендуют выстраивать (ох уж эти неопределённо-личные предложения…) по принципу воронки: широкое начало с дальнейшей постепенной фокусировкой, конкретные вопросы посередине, проективные техники ближе к концу, кода, прощание. Не худшая модель, очень часто рабочая. Только тоже не универсальная.

Короткая предыстория. Воронка, судя по всему, перекочевала в глубинные интервью из survey research, а ещё точнее, из американской традиции стандартизированного опроса. Традицию эту иконически фиксирует (в той же мере, в какой фундирует) книга Кана и Кэннелла The Dynamics of Interviewing (1957), написанная на материале телефонных и поквартирных опросов мичиганского Survey Research Center. Логика для своего жанра — и своего времени — была разумной, более чем: когда у интервьюера десять минут на контакт с незнакомцем, который знать не знает ни о нём, ни о предмете опроса, начать с чувствительного, с сущностного — значит почти наверняка получить отказ. Поэтому сначала тёплое и простое, затем, по мере «прогрева», сложное и конкретное. Из опросов воронку перенесли в полуструктурированные интервью, потом — куда только не, включая UX. Правда, по дороге растерялись все обстоятельства, ради которых она была придумана. У нас не десять минут, а час-полтора, респондент дал согласие заранее, да ещё, возможно, успел даже смоделировать у себя в голове контекст исследования и как да о чём будет рассказывать. Плюс, скорее всего, знает об исследованиях гораздо больше, чем обыватель середины 1950-х. И уж какие-нибудь опросы, поди, проходил. Между тем мы рвёмся разогревать его, как если бы позвонили ему в дверь, и теряем время, внутренне оправдываясь тем, что «строим раппорт» (никто не говорит, что строить его не надо, только часто подводка к основным блокам гайда лишь имитирует его выстраивание).

А теряем-то мы не только время. В первые минуты разговора респондент находится в состоянии, которого в нашей с ним интеракции не будет больше никогда. Он, что бы себе ни нафантазировал, ещё доподлинно не знает, чего мы хотим, не выработал окончательной стратегии самопрезентации, не догадался, за что мы цепляемся, а что игнорируем, не считал по нашим микрореакциям, какая версия/сторона его жизни нам интереснее. У нас, разумеется, нет и не будет прямого эпистемического доступа к жизненному миру человека, и тем не менее в начале беседы у нас может быть редкое окошко, через которое удастся взглянуть на его недокалиброванное мышление. Мы же зачастую методично закидываем это окошко, как лопатой, расспросами про стаж, образование и состав семьи, хотя всё это, по уму, должно быть у нас в скринере.

К пятнадцатой, двадцатой минуте, когда мы по воронке доходим до своих главных вопросов, перед нами сидит преисполнившийся обходительный и, в чём весь ужас, компетентный респондент. За прошедшее время он протестировал нас вдоль и поперёк, раскусил наш когнитивный стиль, пусть и не оперирует понятием «когнитивный стиль». Глядишь, и о заказчике догадался. И, сложив два и два, смекнул, какую версию себя выгодно нам демонстрировать. Он исследовал нас — не хуже, а то и лучше, чем мы его.

Вот и являет себя главная эпистемологическая уязвимость воронки: она укоренена в тихом позитивистском допущении, что респондент — стабильный объект, чьи ответы становятся — не могут не становиться — точнее по мере нашего сближения. Но респондент не объект, не стабильный, к томе же не респондент (а просто человек). К моменту, когда мы добираемся до ядерных вопросов, мы общаемся не только с ним, но и с его рабочей моделью нас как интервьюера. Глубина, достигнутая к сороковой минуте беседы, может оказаться не глубиной контакта — скорее глубиной того, насколько искусно нарратив информанта подстраивается под ожидания исследователя.

(Окончание в комментах.)

Нежно люблю беспроводные маршалловские наушники — в повседневном использовании (для музыкальных штудий у меня другие). Давным-давно, ещё до ковида, подарил такие жене, и они до недавних пор исправно функционировали, а месяца три назад сам обзавёлся похожими. Если у вас такие были или вы с ними встречались, то знаете, что при включении они проигрывают полуторасекундный рифф, при выключении — структурно похожий, но другой, при подключении же к источнику по Bluetooth — ещё более короткий скрежет медиатором по струне электрогитары.

Понятное дело, это часть продуманной саунд-айдентики. Надо ухитриться, чтобы гитарный звук одновременно работал как earworm, западал в память, был суггестивным — и вместе с тем не раздражал, например, тех, кто не жалует гитарный овердрайв и всю эту «ламповую», в буквальном и переносном смысле, эстетику, да и не оттягивал на себя внимание. И чтобы являл собой законченную и легко воспроизводимую музыкальную форму — собственно рифф, — чтобы её мог намычать-насвистеть даже человек, сам далёкий от создания музыки. А, ну и чтобы не ассоциировался с какой-то одной конкретной рок-группой или субжанром — в принципе, такая секвенция возможна хоть у Dire Straits, хоть у Porcupine Tree, хоть у Cage the Elephant.

В общем, образцовый sonic logo, или, выражаясь суконным языком маркетинга, audio brand identity. Я сам на него залип, и даже после сотен включений он мне приятен. Но с социологической точки зрения мне гораздо больше хотелось разобраться, что он именно делает/фабрикует.

Для начала — коротенькая бизнес-справка, которая важна для дальнейших рассуждений. Наушники несут на себе гордое маршалловское лого — то же, что, например, легендарные усилители. Но вообще-то маршалловская потребительская электроника производится с 2010 года шведской компанией Zound Industries, которая годами работала по лицензии Marshall Amplification, после чего, в 2023-м, была объединена с ней в Marshall Group, причём именно шведская фирма приобрела британскую, а не наоборот. Выходит, это Marshall, да не совсем, и убедительно связать товарную линейку с брендом, нагруженным историческими и социокультурными смыслами, — та ещё задачка. Её-то фирменные звуки и решают с блеском.

Примечательно вот что: вступительный рифф производит работу, и работа эта — ритуализационная в том смысле, который понимала её Кэтрин Белл, отказавшаяся видеть в ритуале особый изолированный класс архаичных действий и предложившая мыслить ритуализацию как способ, которым обыденное действие выделяется/отделяется от непосредственно соседних с ним. Ритуализуется не то, что важно само по себе: ритуализуется то, что нужно отличить.

Включение наушников или колонки без оповещения-риффа — техническая операция, мало отличимая от включения чайника или микроволновки. Рифф встраивает в жест минимальное различение: короткий звуковой порог, отделяющий момент «устройство включилось» от момента «слушание началось» и тем самым превращающий рутинную манипуляцию в маркированный, семантически и культурно насыщенный акт. Различение это создаётся, казалось бы, из ничего — ну, точнее, полутора секундами перегруженной гитары, — но именно минимальность здесь и существенна. Ритуализация, по Белл, и не требует пышности и длительности, ей достаточно структурного зазора между отмеченным и неотмеченным.

Прежде всего, этот зазор индексирует материальность, каковой в самом устройстве, безусловно вполне материальном, нет: рифф, с его тембральной окраской, манерой исполнения, темпоритмом, отсылает к ламповому перегрузу, к акустике гитарных усилителей старого доброго Marshall, к виниловым пластинкам Led Zeppelin, — короче говоря, ко всему тому жирному, как сами риффы тех лет и тех групп, слою аналоговой инфраструктуры, который для пользователя цифровой колонки или наушников остаётся подчас величиной воображаемой и очень размытой, диффузной. Приблизительно как VHS-эстетика для сегодняшних 15-летних (впрочем, я знаю одного подростка, который шарит в кино 1980-1990-х по меньшей мере не хуже моего).

(Продолжение в комментах.)

Знаете, я сюда редко что-то репощу и кого-то рекомендую, но сегодня — одно из счастливых исключений. Книга, которую я безоговорочно советую прочесть каждому исследователю, безотносительно опыта, грейда, методологического уклона. Ну, за вычетом зубров, которые сами могут написать кукбук по исследованиям. Впрочем, и они тоже, уверен, что-то полезное почерпнут из 400-страничного magnum opus Константина и Анастасии. Я знаю, о чём говорю, поскольку немного, но поучаствовал в работе над изданием как бета-ридер и комментатор отдельных глав. Сам уже заказал два экземпляра — и буду давать нашим джунам. Я бы даже сказал, прибегая к медицинской метафоре, давать в качестве терапии первого выбора. Поторопитесь: похоже, первый тираж разлетится моментально, а электронная версия, насколько понимаю, пока не выпущена.

Наша книга «Качественные исследования в бизнесе» поступила в продажу!

Есть два варианта покупки:

1️⃣ в любое время - у нас на сайте с Яндекс-доставкой по всей России

2️⃣ cамовывоз (только по предоплате) из московского офиса VK - 30 мая:
    - для тех, кто зарегистрирован на митап "Вкус UX" - во время митапа,
    - для тех, кто не зарегистрирован на митап, от входа в офис VK, с 16.00 до 18.00.

Стоимость книги в данный момент - 2600 рублей, после митапа будет немного дороже. Цена такая, потому что книга большая (392 страницы, вес 1 кг) и красивая - цветная печать, твердая обложка, белая плотная бумага, закладка-ляссе, цветные иллюстрации. Упакована в термопленку и в коробку, гарантированно не попортится при доставке.
Книгу можно и нужно дарить коллегам и заказчикам.

На маркетплейсах книга продаваться не будет - стопроцентная наценка со стороны маркетплейса делает книгу при ее высокой себестоимости очень малодоступной.

Электронную версию тоже готовим, она будет осенью. Пока продаем бумажный тираж. На электронную версию можно записаться в бота.

Print-on-demand для покупки за рубежом будет в ближайшее время.

Коллеги из Казахстана, Украины, и экс-СНГ, кто хочет печатную книгу - напишите, пожалуйста, мне (Константину) в личные сообщения @teplorod, мы постараемся отдельно организовать доставку.
 
💳 🛍 Купить книгу

Что меня привело в исследования. История одной мучительной фотосъёмки

Никакой одной связной, тем более продающей истории о том, как я пришёл в качественные исследования, у меня нет. Точнее, готов собрать в моменте очень разные и равно правдивые, смотря с какого угла взглянуть на своё прошлое. Зато было несколько эпизодов, открывших мне глаза на человеческое, да с такой силой, что закрыть их обратно уже не удалось. Давайте про один, из 2007… нет, не так меметично — из 2009 года.

Я тогда был литературным редактором в «Секрете фирмы», подрабатывал литредом же в МИФе и знать не знал про социальные исследования. Мы с тогда ещё не бывшей первой женой заказали парную фотосъёмку. Точнее, она предложила. Фотограф — назову её Анфисой — была в России транзитом, то ли из Канады, то ли из Штатов, где уже какое-то время к тому моменту жила, и была архетипична: творческая, витальная, воздушная, непростая. Эдакая бохо-Амели с достойным гуманитарным вузом в бэкграунде, шагающая по жизни под песни Zaz. Заранее — дурного о ней сказать ничего не хочу, и скорее всего, её образ, осевший у меня в голове, столь же искажённый, как то, каким запомнила меня она.

Анфиса хотела содеять фотосет не абы какой — с замыслом, с историей, с нарративом. Поэтому пока мы втроём бродили по локациям (если память меня не подводит, где-то в окрестностях ВДНХ), она параллельно вела, как я понимаю сейчас, что-то наподобие ad hoc нарративного интервью. С моей тогдашней супругой Анфиса была близка, посему рьяно копала исключительно вглубь меня. Витальность, сгущающийся надо мною позитив, шквал вопросов, — в общем, довольно быстро я стал отвечать всё короче. Часть вопросов показалась мне попросту банальной, часть заступала на ту территорию, куда малознакомого человека я готов пускать не был, пусть даже он искренне алчет рассказать честную историю с моим участием. А ещё звучало это всё так прямодушно, так открыто, так заботливо, что делалось тошно от того, что сам я, сука, не такой открытый и easy-going.

Анфиса хотела дознаться до сокровенного: о чём я мечтаю, что хочу создать, хочу ли вообще что-нибудь создать, кто я такой. Я хотел лишь, чтобы она чуть попустилась. Не собирался замыкаться, но мало-помалу замкнулся. Было отчего. Начнём с того, что в ту пору я сам не до конца понимал, чего хочу. Как поёт Wovenhand, ‘you are not acquainted with your own heart’. Кроме того, наши отношения с первой моей женой простыми никогда не были, и кое-чего я озвучивать не хотел, опасаясь… — ну, если совсем честно, быть мягко высмеянным. Желания-то и мечты у меня были, ещё как: начать писать стихи на новом уровне, добиться большего в ремесле, попросту достичь семейного счастья, наконец, да и мыслишки об идеальном мироустройстве ум бередили.

Анфиса улыбалась добрейшей и всё же в чём-то неуловимо карнегианской улыбкой. Правда, всё более усталой и нервной. И продолжала меня дожимать. В конце концов я нашёл, чем поделиться, не слукавив: вспомнил, что хочу запустить контент-площадку для людей старшего возраста — ну, кстати, на 2009-й не такая уж тривиальная бизнес-идея. Что, собственно, я и озвучил.

Дальше — как у мастеров советского производственного романа: «…Навсегда запомнились Михаилу выражение лица Анфисы и её реплика». Дословно не воспроизведу, но начало запомнил навсегда: «Ну, хоть что-то…».

«Хоть что-то». Твою-то…

(Окончание в комментарии к посту.)