Наша книга «Качественные исследования в бизнесе» поступила в продажу!

Есть два варианта покупки:

1️⃣ в любое время - у нас на сайте с Яндекс-доставкой по всей России

2️⃣ cамовывоз (только по предоплате) из московского офиса VK - 30 мая:
    - для тех, кто зарегистрирован на митап "Вкус UX" - во время митапа,
    - для тех, кто не зарегистрирован на митап, от входа в офис VK, с 16.00 до 18.00.

Стоимость книги в данный момент - 2600 рублей, после митапа будет немного дороже. Цена такая, потому что книга большая (392 страницы, вес 1 кг) и красивая - цветная печать, твердая обложка, белая плотная бумага, закладка-ляссе, цветные иллюстрации. Упакована в термопленку и в коробку, гарантированно не попортится при доставке.
Книгу можно и нужно дарить коллегам и заказчикам.

На маркетплейсах книга продаваться не будет - стопроцентная наценка со стороны маркетплейса делает книгу при ее высокой себестоимости очень малодоступной.

Электронную версию тоже готовим, она будет осенью. Пока продаем бумажный тираж. На электронную версию можно записаться в бота.

Print-on-demand для покупки за рубежом будет в ближайшее время.

Коллеги из Казахстана, Украины, и экс-СНГ, кто хочет печатную книгу - напишите, пожалуйста, мне (Константину) в личные сообщения @teplorod, мы постараемся отдельно организовать доставку.
 
💳 🛍 Купить книгу

Что меня привело в исследования. История одной мучительной фотосъёмки

Никакой одной связной, тем более продающей истории о том, как я пришёл в качественные исследования, у меня нет. Точнее, готов собрать в моменте очень разные и равно правдивые, смотря с какого угла взглянуть на своё прошлое. Зато было несколько эпизодов, открывших мне глаза на человеческое, да с такой силой, что закрыть их обратно уже не удалось. Давайте про один, из 2007… нет, не так меметично — из 2009 года.

Я тогда был литературным редактором в «Секрете фирмы», подрабатывал литредом же в МИФе и знать не знал про социальные исследования. Мы с тогда ещё не бывшей первой женой заказали парную фотосъёмку. Точнее, она предложила. Фотограф — назову её Анфисой — была в России транзитом, то ли из Канады, то ли из Штатов, где уже какое-то время к тому моменту жила, и была архетипична: творческая, витальная, воздушная, непростая. Эдакая бохо-Амели с достойным гуманитарным вузом в бэкграунде, шагающая по жизни под песни Zaz. Заранее — дурного о ней сказать ничего не хочу, и скорее всего, её образ, осевший у меня в голове, столь же искажённый, как то, каким запомнила меня она.

Анфиса хотела содеять фотосет не абы какой — с замыслом, с историей, с нарративом. Поэтому пока мы втроём бродили по локациям (если память меня не подводит, где-то в окрестностях ВДНХ), она параллельно вела, как я понимаю сейчас, что-то наподобие ad hoc нарративного интервью. С моей тогдашней супругой Анфиса была близка, посему рьяно копала исключительно вглубь меня. Витальность, сгущающийся надо мною позитив, шквал вопросов, — в общем, довольно быстро я стал отвечать всё короче. Часть вопросов показалась мне попросту банальной, часть заступала на ту территорию, куда малознакомого человека я готов пускать не был, пусть даже он искренне алчет рассказать честную историю с моим участием. А ещё звучало это всё так прямодушно, так открыто, так заботливо, что делалось тошно от того, что сам я, сука, не такой открытый и easy-going.

Анфиса хотела дознаться до сокровенного: о чём я мечтаю, что хочу создать, хочу ли вообще что-нибудь создать, кто я такой. Я хотел лишь, чтобы она чуть попустилась. Не собирался замыкаться, но мало-помалу замкнулся. Было отчего. Начнём с того, что в ту пору я сам не до конца понимал, чего хочу. Как поёт Wovenhand, ‘you are not acquainted with your own heart’. Кроме того, наши отношения с первой моей женой простыми никогда не были, и кое-чего я озвучивать не хотел, опасаясь… — ну, если совсем честно, быть мягко высмеянным. Желания-то и мечты у меня были, ещё как: начать писать стихи на новом уровне, добиться большего в ремесле, попросту достичь семейного счастья, наконец, да и мыслишки об идеальном мироустройстве ум бередили.

Анфиса улыбалась добрейшей и всё же в чём-то неуловимо карнегианской улыбкой. Правда, всё более усталой и нервной. И продолжала меня дожимать. В конце концов я нашёл, чем поделиться, не слукавив: вспомнил, что хочу запустить контент-площадку для людей старшего возраста — ну, кстати, на 2009-й не такая уж тривиальная бизнес-идея. Что, собственно, я и озвучил.

Дальше — как у мастеров советского производственного романа: «…Навсегда запомнились Михаилу выражение лица Анфисы и её реплика». Дословно не воспроизведу, но начало запомнил навсегда: «Ну, хоть что-то…».

«Хоть что-то». Твою-то…

(Окончание в комментарии к посту.)

Читаю книжку Говарда Беккера Tricks of the Trade: How to Think about Your Research While You’re Doing It (1998) и с горечью понимаю, что хорошо было бы прочитать её раньше, лет эдак на семь. В то же время удовлетворённо хмыкаю, когда вижу, что кое-что использовал, пусть безотчётно, в своей практике, не ведая о том, что куда точнее и методологически корректнее то же описал Беккер в ту пору, когда мне было 14 лет и интересы мои сводились к Heroes of Might and Magic II.

В сущности, это собрание аналитических ходов (собственно tricks), наработанных Беккером, выходцем, между прочим, из чикагской школы, за десятилетия в поле и в академии. Приём он понимает как мыслительную модель или эвристику, которая позволяет обойти какую-то из типичных трудностей, с которыми сталкивается исследователь: переопределить безнадёжно поставленный вопрос, увидеть случай не так, как его обыкновенно видят, или сделать скрытое/латентное аналитически продуктивным.

И бест оф зе бест, по-моему, приём «общество как машина». Суть: если перед вами устойчиво воспроизводящийся нежелательный социальный (добавлю — или продуктовый, или рыночный) результат, как то: плохие школы, коррумпированные институты, бессмысленные госпитализации, — вообразите, что некий злокозненный и всемогущий Демиург сконструировал машину, призванную именно такой результат и порождать. Ваша задача как исследователя — разобрать эту машину на детали и с помощью ревес-инжениринга понять её устройство: какие объекты и каких акторов нужно собрать, какие правила, процедуры и ресурсные потоки подключить, чтобы машина бесперебойно выдавала на выходе наблюдаемое нами сейчас. А дальше — понять, как выглядела бы эта конструкция, если бы наблюдаемый результат совпадал с желанным для нас.

Исследователя приём дисциплинирует сразу с двух сторон. Прежде всего, обязывает составить полный реестр участников, включая формально не входящих в предметное поле, и эксплицировать соединения между ними. А заодно сдвигает фокус внимания: он смещается с «ущерба» от отдельных акторов на устройство, в составе которого их повседневные действия, в массе своей добросовестные или нейтральные, складываются в системно нежелательный исход.

Хрестоматийный пример, который приводит в книге сам Беккер, — это провал американской деинституционализации психиатрических больных в 1960–1970-е. Реформаторы системы медицинской помощи, исполненные лучших побуждений и опиравшиеся на работы Гофмана, Фуко и Саса (хорошие, между прочим, работы), аккуратно описали машину, производившую хроническое безумие, а таковой, увы, и была государственная психиатрическая больница в США тех лет, и предложили её демонтировать. Но важнейшую часть работы они не выполнили — не описали машину, которая должна была бы производить альтернативный результат — социально интегрированного бывшего пациента. Если бы они задались такой целью, всплыли бы вопросы: кто оплачивает жильё? кто обеспечивает регулярное медицинское сопровождение? какие службы помогают человеку без соответствующих навыков при заполнении форм на получение социального обеспечения? И ответы были бы короткие: «Никто», «Никакие», «Никак». Реформаторы исходили из весьма абстрактного концепта «комьюнити» («Помогать будет сообщество»), какового в большинстве американских городов попросту не существовало. В результате освободившиеся места в машине заняли полиция, тюрьмы и дешёвые приюты, и возникли пациентские гетто, во многих отношениях худшие, чем больницы.

Как заключил Беккер, если бы реформаторы всерьёз применили приём «общество как машина» и спросили себя, какие участники и какие соединения необходимы для нового исхода, то увидели бы заранее, что необходимых деталей нет, и предсказали бы печальный итог.

Вроде очевидно, да? Но в каждодневной работе эта модель помогает вырваться за пределы стандартных измерений и направлений поиска ответа. Убедился на практике, так что в следующей заметке расскажу, как приём работает в применении к adult-чатботам 😎

Какой-то рекомендательный май получается. Сегодня — ещё одна вам моя командирская зарука, как говорил персонаж «Чапаева и Пустоты». А именно — интенсив по профессиональному английскому для UX-исследователей YOUX Crash Course III, который стартует 6 июня. Если бы мне нужно было улучшить и рафинировать свой английский ради работы в исследованиях в англоязычной среде, в том числе корпоративной/продуктовой, пошёл бы именно к Паше, благо хорошо представляю себе его опыт, практику и скиллы. Советую сей мини-курс перво-наперво потому, что регулярно встречаюсь с таким запросом — «А как быстро встроиться в англоязычную команду и не чувствовать себя идиотом?». И знаю среди подписчиков как минимум несколько человек, перед которыми эта задача стояла. Я и сам ещё каких-то два года назад трудился исследователем в международном стартапе, и когда бы не мой лингвистический бэкграунд и разговорная практика, туго бы мне пришлось.

Кстати, для ясности: никакого профита я тут не получаю. Механика простая донельзя: вижу сам достойное/полезное или коллега предлагает поделиться/потестировать → я это делаю безвозмездно. Чаще — не делаю и отказываю. Но написать с предложением мне вам ничто не мешает 🌚🖤

YOUX Crash Course III
Интенсив по профессиональному английскому для UX-исследователей.

Рады представить уже третий поток авторского крэш-курса, который поможет подготовиться к собеседованиям в международные компании и уверенно говорить о своем опыте на английском. Отзывы от участников прошлых потоков можно почитать тут.

На курсе вы научитесь:
✔ Описывать свой опыт, проекты и достижения четко и уверенно.
✔ Отвечать на сложные вопросы спонтанно, без заученных фраз.
✔ Использовать профессиональную лексику.
✔ Сохранять уверенность, даже если собеседование идет не по сценарию.

Курс подойдет:
— UX-исследователям любого уровня — от Junior до Lead, которые хотят подготовиться к интервью на английском.
— Тем, кто хочет прокачать навык уверенного общения о своей работе на английском языке.

Кто будет преподавать:

Павел Долгов — Senior UX Researcher в BandLab Technologies, мьюзик-криэйшн платформе из Сингапура с 100+ миллионами пользователей по всему миру. Работал старшим CX-исследователем в Ipsos, Lead UX исследователем в Альфа-Банке, а также преподавал методы UX исследований в ВШЭ. Был по обе стороны процесса — и кандидатом, и нанимающим менеджером, провел десятки собеседований на английском. Знаю, как презентовать свой опыт и проекты так, чтобы подчеркнуть ценность для работодателя.

Анастасия Буракова – соосновательница Outspoken Academy и преподаватель английского с 11-летним опытом. Училась в США, работает в международной IT-компании, выпускница американских программ Future Leaders Exchange Program, Russian Business Leaders, Learning Through Service, Cornell University. TOEFL iBT 113/120

Дарий Буров – сооснователь Outspoken Academy, эксперт по деловому английскому и преподаватель с 7-летним опытом. Автор англоязычного курса по управлению проектами. Работает в англоязычном аналитическом центре (think-tank), спикер европейских конференций. Стипендиат Alumni Skills Accelerator (обучение в eCornell). Выпускник программы OPEN для преподавателей английского от Arizona State University

Программа курса:
5 недель, 5 занятий, 4 домашних задания
Занятие 1: Как говорить о себе и своем опыте.
Занятие 2: Как рассказывать о проектах и аргументировать свои решения.
Занятие 3: Как описывать исследовательские процессы.
Занятие 4: Как говорить о взаимодействии внутри компании.
Занятие 5: Финальная встреча — симуляция реального интервью.

Что вы получите?
🎯 Персональный фидбек от основателей Outspoken Academy по всем аспектам английского языка и от меня по подаче вашего опыта после каждого занятия
🎯 Разбор домашних заданий с индивидуальными рекомендациями
🎯 Авторские cheat sheets с продвинутой лексикой и шаблонами ответов под исследовательский контекст
🎯 Практику в подаче себя и работе с трики-вопросами в формате индивидуальных, парных и групповых упражнений
🎯 Фишки и техники, которые помогут вести себя уверенно на интервью
К концу курса у вас будет глубокий, цельный и грамотно структурированный нарратив о вас как специалисте, который поможет пройти собеседование в международную компанию.

Формат обучения: Онлайн-встречи в Zoom, по субботам в 12:00 мск
Размер группы: 5 человек
Уровень языка: B2+
Старт: 6 июня
Стоимость: 25 000 рублей

Для записи на курс и по любым вопросам пишите @pashagots

Вообразите речь вашего собеседника в интервью с равномерным рассказом о событии: прошедшее время, нейтральный порядок слов, ни одного «вот», «э-э-э», «дык а…». Вообразили? Ну, вы круты, потому что я мне это удаётся с трудом. Так не рассказывает никто и никогда, кроме преподавателей, начётнически тарабанящих свой курс по конспекту из года в год (да и у них порой ПРОРЫВАЕТСЯ). Живой нарратив постоянно отклоняется от нулевой линии, и каждое отклонение — грамматическое, дискурсивное и пр. — что-то помечает, в том числе отношение к сказанному. Среди таких маркеров много, как назвал их лингвист Уильям Лабов, эвалюативов — языковых единиц/сигналов, которые призваны показать, а зачем человек вообще решил сообщить что-то, как он сам это воспринимает.

А главное, такие маркеры проявляют себя раньше и зачастую ярче содержания: форма цензурируется слабее, чем смысл. Вот лишь часть из них.

Время и вид. Переход в настоящее посреди прошлого — сигнал очень распространённый («Ну, встретились мы, у ДК, да. И вот стою я, а он мне и говорит…»). Переключение времени отражает переключение функции. Время становится не только, в лингвистической терминологии, настоящим историческим (historical present), оно же «настоящее нарративное», но и живописным, живописующим: несовершенный вид настоящего времени разворачивает сцену перед глазами. Таким сдвигом человек безотчётно втягивает нас внутрь сцены и столь же безотчётно сигнализирует: вот здесь горячо.

Чужая речь. Когда собеседник бросает пересказ («Я прямо сказал, что про гарантию мне наврали») и переходит к самоцитированию («А я ему: да вы издеваетесь?»), а затем и к цитированию другого («А он такой: ну а что вы хотели»), говорить о повышении точности воспроизводимого речевого контекста не приходится. Реплик дословно никто не помнит. Дело — и ценность такого хода — в другом. Конечно, перед нами инсценировка: Дебора Таннен метко назвала такую прямую речь не воспроизведённым, а сконструированным диалогом, точнее, ventriloquizing — «чревовещанием». И то, как человек обрамляет и интонирует чужой голос, уже содержит оценку сказанного, безотносительно содержания. Где рассказчик начал кого-то «озвучивать», там тоже горячо.

Смена кода. Срыв на ругань (или просто на более эмоциональную лексику), переход на канцелярит, на диалектный извод языка, на профжаргон, уход в «детский» голос или в другой язык посреди нейтральной речи. Речевой регистр не сводится к стилевой характеристике, он, по существу, социальный голос со своей картиной мира: заговорить им — значит на секунду озвучить чужую/воображаемую фигуру. Социолингвист Джон Джозеф Гамперц различал ситуативное переключение, где меняется сам контекст (вошёл начальник — перешли на «вы»), и метафорическое, где снаружи не изменилось ничего, и тем не менее человек переключился. Второе и есть сигнал: раз обстановка неизменна, само переключение что-то означает. Направление подсказывает функцию: срыв «вниз» обычно прорыв аффекта сквозь отполированное «нарративное „я“», уход «вверх», в высокий штиль или язык документа, чаще защита или ирония, а, к примеру, переход на общий жаргон впускает вас в круг своих (к «разделяемой реальности»).

Продолжим?

Сбой как соприсутствие

Когда зум повисает на восьмой минуте интервью и информант звонит через Телемост, который работает хорошо, но почему-то не даёт пошерить экран, а потом мы оба ждём, пока расчехлится запасной VPN собеседника, потому что первый окончательно лёг… — в общем, нам привычно описывать это как помеху. Как в известном стихотворении, «лошадь захромала…» — запись заглитчёвана, вопрос при повторной переформулировке провалился, темп потерян. Есть на что посетовать, чего уж там. Но скажу неудобное: рваная связь делает для интервью то, чего гладкая не умеет. В моменты сбоев происходит нечто иное и куда более ценное, чем обмен репликами по гладкому каналу. Сбой способен производить соприсутствие того качества, какое само интервью как жанровая конвенция производить структурно не способно.

В работе The Ethnography of Infrastructure Сьюзан Ли Стар ввела понятие «инфраструктурного переворачивания» (вернее, inversion): инфраструктура делается вполне видимой только в момент поломки. Пока всё идёт по плану, она растворена в обеспечиваемой ею деятельности. В сбое она внезапно проступает как объект внимания. Хайдеггер, у которого Стар наверняка видела — подсмотрела? — сходную мысль до её социологизации, формулировал почти то же, только про молоток: подручное (zuhanden) превращается в наличное (vorhanden) лишь тогда, когда ломается. Применительно к нашему случаю — пока VPN тащит, ни сам VPN, ни цензурно-рестриктивная инфраструктура, ни архитектура платформ, ни география собеседников не присутствуют в нашей виртуальной комнате как темы. Они существуют как условия. В момент сбоя они входят в речь, не будучи названы, не становясь предметом обсуждения. А становятся они общим фоном, который обе стороны признают без необходимости его как-то нарочито эксплицировать.

И что это, как не соучастие в самом строгом смысле слова? Информант и интервьюер, в нормальном интервью занимающие структурно асимметричные позиции, при совместной возне с подключением оказываются на одной стороне относительно третьего, нечеловеческого участника, который их обоих подводит. Латур учил нас видеть нечеловеческих акторов в любом взаимодействии. В нашем случае один из них — заблокированный мессенджер, лагающий (вовсе даже не сам по себе) интернет — внезапно становится антагонистом, общим для сторон. В интервью возникает «мы», каковое сам жанр стандартного интервью порождать не умеет, потому что интервью — это, увы, в большинстве случаев «я и вы», практически никогда не «мы».

Возможно, Гофман описал бы происходящее как обрушение фронтстейджа. Ведь идеальное зум-интервью — не что иное, как экстремальный случай фронтстейдж-взаимодействия: две роли встречаются в зачищенном квадрате (точнее, квадратах), домашнее пространство закадрировано, а то и заблюрено, тела сведены к лицам, лица — к ракурсам, выбираемым самим говорящим в зеркале превью. Обрыв связи насильственно возвращает, да что там, ввергает и того, и другого в бэкстейдж. Информант костерит провайдера и «белые списки», интервьюер плюётся от некстати изменившегося при очередном обновлении интерфейса Зума, и оба видят раздражение друг друга — не сыгранное, не отрепетированное, не вписанное в позицию исследователя или респондента. Опять же, простите меня за спекуляцию, но Гофман мог бы тут заключить, что под угрозой «лицо». Я скажу противоположное: быть может, здесь и брезжит тот контакт, ради которой всё затевалось. До сбоя мы, возможно, играли в исследование. Во время и после сбоя мы два человека, втянутых в общую техническую неурядицу, и из такой нежеланной общности есть откуда расти разговору, которого в гладкой версии не возникло бы.

(Окончание в комментарии к посту.)

Обещал поделиться кейсом, иллюстрирующим приём Говарда Беккера из недавнего поста («общество как машина»). Исполняю!

Дисклеймер: написано после мучительного согласования фактов с основателем, вернее, основательницей сервиса (ныне он закрыт). Т., спасибо за доверие, и ещё раз обозначу: у меня точно не было цели выставить тебя и коллег какими-то недотыкомками. Вы действовали в разрезе бизнес-аналитики и дата-анализа чрезвычайно грамотно — никто не виноват в том, что у продукта оказалось столько, блин, социального и психологического в бэкграунде.

В первой половине 2025 года я консультировал и помогал по части исследований сервису с adult conversational чатботами. Да-да, очередному. Но тот был, кстати, и правда не кондовым клоном конкурентов, со своим вайбом, не без оригинальных механик. После работы в EVA AI у меня было несколько таких проектов — с удовольствием берусь на такие по сей день, хотя рынок стал ещё жёстче, и надо быть смельчаком или совсем уж самозабвенно любить свой продукт, чтобы дерзнуть сейчас залететь туда с нуля.

На тот момент продуктовая команда уже натолкнулась на аномалию в когортах и пыталась её побороть. Самые вовлечённые пользователи — те, кто писал по 120+ сообщений в день, оформлял сразу квартальную или годовую подписку, проводил в приложении больше часа ежесуточно — не размывались плавно, а срывались без видимых причин на втором-третьем месяце после пика. D1, D7, D21 у них были образцовые, стартовый вклад в LTV лучший в базе, зато churn — с места в карьер (ну, так выглядело), и ни одна стандартная гипотеза его предпосылок не ловила. Даже в самих переписках, за редчайшим исключением, не проступало никаких явных причин ухода. Команда перебрала всё, что привычно при траблшутинге в развлекательном b2c. Сперва сочли проблемной зоной пейволл — поэкспериментировали с лимитами, с выбором триггерных событий для активации самого пейволла: D7 у низкововлечённых слегка подрос, обрыв у «китов» остался. Куда дальше обычно идёт мысль в таком случае? Правильно, к тому, что с LLM что-то не так. Ну, модель всё равно было в планах модифицировать. Прикрутили RAG, саммаризацию фрагментов беседы, выровняли, насколько получилось, консистентность персоны: длина сессии чуть выросла (и не только среди heavy users) — обрыв среди самых лакомых никуда не делся. Запустили реактивации — пуши типа «Она по тебе скучает» (понятно, с большей персонализацией), винбэк, скидки: ушедшие возвращались — короткий отскок был — и уходили снова, теперь уже куда быстрее и навсегда.

К моменту, когда меня позвали (звали не конкретно на решение этой проблемы, но она была на повестке), у команды был набор паллиативов: ARPPU подтянули апселлами, онбординг пошевелили A/B, только глубинных причин «отвалов» никто по-прежнему не понимал. На вопрос «Почему уходят-то?» отвечали: «Приедается новизна», «Надоедает», «Ушли к конкуренту», «Мы по экспириенсу объективно хуже, чем Replika и Nomi AI» — ровно теми тейками, что сами требуют объяснения и никуда не ведут.

Я… Ну нет, врать не стану. Предложил перевернуть вопрос, да, и отказаться от «Почему уходят самые вовлечённые?», однако беккеровского приёма в моём арсенале тогда не было. Поэтому я не предложил помыслить, как смоделировать машину, которая гарантированно берёт привязавшегося было к продукту платящего, и платящего хорошо, пользователя и с регулярностью выбрасывает его прочь на втором-третьем месяце. Хотя фактически именно это и раскапывал, просто через иную логику. Но сейчас давайте разберём тот кейс по-беккеровски — он для этого чудо как удобен.

(Продолжение — в комментариях к посту.)

Заметки на краях стелек (по следам недавних исследований в фэшн)

«По обувке встречают» — эту формулу, чуть переиначенное «По одёжке встречают», информанты в интервью о выборе одежды регулярно преподносят как символ веры. Один собеседник дал её с отсылкой к источнику: «Где-то читал — первый взгляд на обувь, второй на часы, потом причёска», — и согласился с ней. А через минуту, после уточняющего вопроса «А что такой первый взгляд вам даёт? Было у вас такое на днях, в недавнее время?», задумался и заключил: «Честно, раньше об этом не задумывался, такого прям анализа я не проводил». И вспомнил, что его новые лоферы, гордость сезона, никто из окружающих, кажется, не заметил.

Информант, говорящий «Я всегда сужу по обуви», вовсе не обязательно отчитывается о своём восприятии. Например, цитирует прочитанное/услышанное, предъявляет интроецированную норму, подаёт желаемую компетенцию как сформированную. Интервью, кстати, вообще фиксирует нормы охотнее, чем практики, и ремесло интервьюера во многом к тому и сводится, чтобы различаться зазор между «как я смотрю» и «как положено смотреть».

Перед нами не просто расхождение между декларативным вниманием и практической слепотой. Возможно, информант вообще не отчитывался о движениях собственного взгляда. Он предъявлял культурную компетентность: «Я знаю, на что смотрят люди, умеющие разбираться в людях». Соответственно, он не вспоминает о восприятии, просто применяет правило социального чтения и одновременно выдвигает заявку на принадлежность к числу «квалифицированных читателей».

Ещё Чарльз Райт Миллс предложил видеть в вербализуемых мотивах не тайные пружины поступков, а ситуативные словари, при посредстве которых действия делают понятными и приемлемыми. Суждения вроде «Я всегда смотрю на обувь» устроены сходным образом. Они сообщают не только — иногда и не столько — о практике взгляда, сколько о норме хорошей, подобающей социальной проницательности.

Хорошая иллюстрация (буквально) здесь — самая знаменитая пара башмаков в истории мысли, а именно ван-гоговская (Een paar schoenen, 1886). Хайдеггер в «Истоке художественного творения» прозревал в них мир крестьянства, тяжесть борозды и зов земли. Искусствовед Мейер Шапиро три десятилетия спустя не без тихого ехидства констатировал: а башмаки-то городские и, по всей видимости, принадлежали самому художнику. Деррида в «Истине в живописи» (1978) посвятил спору сих двух изрядно места и никого не рассудил, зато разобрал саму страсть к «реституции» — желание непременно атрибутировать башмаки правильному владельцу. Спор, к слову, не закрыт и сегодня. Башмаки не рассказали о своём гипотетическом владельце ничего, зато позволили каждому рассказать о себе.

Что до [якобы] первичности внимания к обуви, вероятнее другое. Публичный взгляд дисциплинирован: незнакомца можно заметить, однако неприлично долго рассматривать. Поэтому обувь иногда оказывается не первым, а самым безопасным объектом инспекции, особенно в лифте, метро или очереди, где взгляд вниз помогает не вступать в контакт. А иногда её действительно видят первой, при условии что взгляд обучен. Продавец, стилист, коллекционер кроссовок замечают не больше остальных, а иначе: профессиональное и любительское зрение тоже социально выучивается.

(Окончание — в комментах к посту.)

Важная, очень важная книжка, не в последнюю очередь «самым остроумным образом» полезная в прикладных, исследованиях [а также в семейной жизни и уходе за мотоциклом, и я почти не шучу]. Продуктовых в особенности. Основное у Коллинза, с чем те, кому эти идеи в новинку, едва ли согласятся с порога (впрочем, с порога и не надо, лучше критически осмыслить): люди не выбирают — вернее, в меньшей степени, чем принято считать, — выбирают то, чему привержены. Их туда втягивает, клонит, кренит. Или, лучше сказать, они тяготеют к тому или иному.

Социальная жизнь не сложена из взаимодействия автономных индивидов, обладающих предпочтениями и оценками, которые якобы остаётся «захайлайтить» интервью или замерить CSI. Сложена она, утверждает Коллинз, из ситуаций — мимолётных встреч тел, заряженных эмоциями и сознанием, потому что эти тела уже прошли через цепочки/секвенции прошлых встреч. При совпадении четырёх условий — телесное со-присутствие, взаимный фокус внимания, общее настроение и символическая граница «свои — чужие» — ситуация «вскипает» (стоит учитывать, что автор наследует Дюркгейму, в т. ч. понятийно, и не краснеет) и производит две вещи: во-первых, эмоциональную энергию — уверенность, инициативу, тягу повторить, — во-вторых, групповые символы, наделённые смыслом групповой же принадлежности. По сильной формулировке Коллинза, индивид сам — цепочка интеракционных ритуалов, «осадок» (precipitate) прошлых ситуаций и одновременно ингредиент каждой новой, но никак не причина процесса. Здесь Коллинз с подначкой переворачивает формулу Гоффмана: вместо «Люди и их моменты» — «Моменты и их люди».

При взгляде под таким углом уже не получается видеть лояльность, вовлечённость, «ценности бренда», привычки тем, что сидит в голове респондента и ждёт декларации. Всё это предстаёт в ином свете — как то, что нарастает или иссякает ситуация за ситуацией. Люди прагматически — хотя почти всегда не сознательно, действуя на ощупь, — тяготеют к тем цепочкам взаимодействий, которые дают им больше эмоциональной энергии, и уклоняются от энергетически истощающих. Emotional engagement — тот общий знаменатель, на котором совершается «выбор», тогда как сам выбор высчитается плохо и осознаётся редко.

И исследователю приходится перекалибровать оптику — перестать каталогизировать артикулируемые мотивы и начать описывать и реконструировать ситуации и их составные части: где у продукта возникает совместный фокус, чьё со-присутствие он опосредует, какие символы заряжает или обесценивает, какие ритуалы благодаря ему удаются, а какие оказываются вынужденными и выхолощенными. В общем, то, что называют retention, по Коллинзу (замечу, он про это не пишет, это моя проекция его работы на свою исследовательскую повседневность) представляет собой положение пользователя в различных цепочках интеракционных ритуалов — и предсказуемо оно ровно в той степени, в какой мы знаем его траекторию. И траектория эта, понятно, CJM никак не ограничивается.