После новостей о том, что приключения графа Аверина экранизируют, думаю, что экранизация непременно должна быть с элементами мукбанга.

Ну, то есть, если фильм выйдет с маркировкой 18+, то это будет предупреждение о количестве набранных за время просмотра килограммов.

В кинотеатрах на премьерном показе вместо попкорна будут продавать пельмени:

маленькую порцию, (но их будут продавать сразу по две, потому что кого кто хочет обмануть),
большую порцию,
и бабушкину, (это там, где в пельмене сразу котлета),

а также пирожки, сардельки, омлет с ветчиной, селедочку, гурьевскую кашу и компот.

Люди будут садиться к экрану, а на экране будут садиться за стол Гермес Аркадьич, Кузя, Владимир и молодой колдун Сергей. Они будут медленно и не торопясь кушать кисель, калач, кулич, кулебяку и колбаску, а у экрана люди будут медленно и не торопясь жевать пельмени с котлетой.
Полчаса приятного времяпрепровождения, потом, наконец, начнется расследование. На повестке дня будут важные вопросы.

Когда вынесут десерт? И не осталось ли еще колбаски?

Изредка будут показывать Пустошь, которая и так в принципе представляет из себя пустой холодильник, так что тут даже особо придумывать ничего не придется.

И слоган, наверное, какой-то такой: «Граф Аверин — едун Российской империи».

В общем, очень жду, очень.

16 декабря 1775 года родилась Джейн Остен. Без нее Колин Ферт был бы гораздо более сухим человеком.

К 250-летию со дня рождения этой взаправду великой писательницы мы в «Смысловой 226» сделали спецпроект и попросили известных критиков и литературоведов, а также нас с Лизой рассказать о том, за что мы так любим Джейн Остен и ее романы.

Начинайте с моего рассказа о жизни Джейн Остен в 5 фактах, затем переходите к залихватскому, как всегда, эссе Константина Мильчина о том, как хрупок мир романов Остен.

Затем почитайте искристую статью Елизаветы Радчук о том, почему Джейн Остен — мать ромкомов, а за ним — невероятно глубокий анализ экранизаций «Эммы» от великой Лидии Масловой.

Ну и под конец вас ждет идеальное эссе Екатерины Ракитиной о том, как Джейн Остен подарила нам всем право быть маленькими и обычными, и плотная, большая и очень увлекательная статья о популярном чтении в эпоху Остен, которую написала Александра Борисенко.

Еще можно пройти тест «Джейн Остен или Бриджертоны», который Мария Подрядчикова сделала для нас, проанализировав корпусы русских переводов Джейн Остен и Джулии Куинн.

Ну и под конец — посмотреть трогательное видео о том, как мы попросили мужчин пересказывать «Гордость и предубеждение», и что из этого вышло.

Я очень надеюсь, что вам понравится.

Главный едактор благодарит вице-мини-мисс, тревожного сырка, директора общежития и всю команду «Смысловой 226» (и не только) за помощь и поддержку.

И, как всегда, огромные благодарности Автору, без которого ничего бы не случилось.

Совсем забыла вам рассказать, что приняла участие в составлении списка главных российских писателей 21 века и прокомментировала попадание в него Анны Старобинец. (Сама бы я, конечно, добавила бы сюда Анну Джейн, Лию Арден и Виктора Дашкевича.)

«Анна Старобинец — заклинатель жанров. Кажется, что нет такого формата, с которым она бы не справилась. Задолго до того, как на нас хлынул поток автофикшна и художественное говорение о самом больном и тяжелом стало частью литературной реальности, ее документальный роман „Посмотри на него“, написанный без лишней художественности, без откровенной обнаженки чувств, стал той самой частной историей, отразившейся в общей боли, к которой и стремится идеальный автофикшн».

Последний в этом году выпуск #5книг. Также имею сообщить, что в романе Томаса Манна «Волшебная гора», который я после университета совершенно не помню и поэтому нынче перечитываю, обнаружилось, что все русские герои делятся на «плохой русский стол» и «хороший русский стол». Вот, живите теперь с этим и вы.

The Kite Runner, Khaled Hosseini

Жили-были богатый мальчик и бедный мальчик, с бедным мальчиком, понятно, много чего плохого произошло, в том числе и по вине богатого мальчика, и вот богатый мальчик уехал жить в Америку, когда в Афганистане все стало непросто, а бедный, понятно, остался, и с ним произошло еще больше плохого.
И вот сидит выросший богатый мальчик в собственном доме с красавицей-женой и золотистым ретривером, смотрит в окошко на Сан-Франциско и думает: «Блин, стыдно-то как...»

Авиатор, Евгений Водолазкин

Местами мне, конечно, все казалось, что это как «Сумерки» для интеллектуалов: юная девочка влюбляется в размороженного ровесника века, а он бы и рад читать ее мысли, да у него в голове свои не помещаются.

Но за исключением действительно сказочной, фантазийной, я бы даже сказала, истории любви девушки к своему несбывшемуся деду, вся остальная книга удивительно хороша тем, как легко она встраивается в нынешнее времяощущение, когда оборачиваешься назад, а там уходит последний поезд на Сиверскую, и Сиверская уходит вместе с ним, вместе с мелочами и деталями, чаепитиями и полетами, елками и днями рождения, ручками парадных и книжными полками, вместе со всем, что было в жизни опорного и, так сказать, бестрепетного. Читатель вместе с героем держит ум свой во аде, и не отчаивается, однако же нет-нет да и оглянется позади его на бывший, обезлюдевший рай.

Танские новеллы

Очень много историй в духе: жила-была порядочная гетера, которая полюбила какого-нибудь юношу, юноша потом женился на той, кого ему выбрали родители, а гетера, молодец, не растерялась, и умерла от любви, заслужив всеобщее уважение.
Совсем хороший финал же выглядит так: юноша сочиняет в честь гетеры стихи, чтобы той было что почитать перед смертью.

My Name Is Lucy Barton, Elizabeth Strout

Женщина лежит в больнице, к ней приезжает мать, они давно не виделись, но любовь, кривую, косую, неумелую и многократно шрамированную нищетой и невыносимым взрослением, все равно из себя не вытравишь, так она и будет дальше воспаляться, потому что это в крови.
Невозможно хорошо.

The Host, Stephenie Meyer

Инопланетяне в форме разумной кишечной бактерии захватили землю, но и тогда землянам не удалось скрыться от подросткового любовного треугольника.

Пока мы готовим к запуску онлайн-медиа, сделала для наших соцсетей подборку самых ожидаемых книг 2026 года. Не все, конечно, влезло, поэтому здесь отдельно напишу, что я еще жду.

Из зарубежного — новый роман Энн Пэтчетт, The Whistler, и надеюсь, что он будет такой же утешительный как Tom Lake. Разумеется, нового Мьевиля (а кто не ждет). Третью часть «Девятого дома» Ли Бардуго. Вот-вот выйдет новый роман Габриэля Таллента Crux, пишут, что про дружбу, но надеюсь, что они там просто подружат и все, без отягчающих.

У нас же издательство Corpus выпустит новый роман Киран Десаи «Одиночество Сони и Сани» (знаю, что там Санни, но не удержалась), и это то самое, что мы любим, большая семейная сага, сбрызнутая магреалом.

В «Фантоме» к ноябрю обещают новый роман Чимаманды Нгози Адичи, (важно, что в переводе Анны Wellness Гайденко, конечно же).

У «Альпины Нон-Фикшен» выйдут лекции и лингвистические задачи Зализняка для школьников, и если вы никогда не восстанавливали гуся и бобра к протоиндоевропейскому уровню вас ждет много интересного, даже если вы не школьник.

В милейшем сердцу моему «Лайвбуке» уже вышел роман «Крис идет домой» Ребекки Уэст, по-хорошему английский роман о плохом.

В «Доме историй», я надеюсь, будут и дальше выходить книги из закупленного нам портфеля, плюс некоторое количество качественных откопанных стюардесс. Например, я сама жду, когда выйдет «Край островерхих елей» в переводе Анны Гайденко и под редактурой Светланы Арестовой, и перевод, (который Елена Жилина сдала как раз накануне моего ухода»), романа Джорджа Гиссинга «Улица литераторов», злейшего романа о викторианском книгоиздании, как «Йеллоуфейс» только для взрослых.

У «Поляндрии No Age» выходит новый роман Аудур Авы Олафсдоттир, увы, после смерти переводчицы Татьяны Львовны Шенявской, (великая она была, так я рада, что успела у нее поучиться готскому и германской филологии), голос романа, скорее всего слегка изменится, но это не отменяет того, что эта книжка нам пригодится.

Это все, что на бегу мне пришло в голову, и по-прежнему хочу напомнить всем книжным пиарщикам, что мне можно слать все анонсы, новости и все остальное на почту azavozova@smyslovaya226.ru, ну или в любой другой наш с вами канал связи.

#5книг

Рождество в Российской империи

Весьма атмосферно и местами даже талантливо, особенно в части пастиширования дореволюционного рождественского текста, исполненного столь нажористо, что местами оно напоминает паштетирование. Несть числа розовым пряникам и шишкам золотым, а также елкам, звездам, метелям, (которые понятно, куда летели), жареным гусям и какой-то общей сусальности и доинтернетности, выступающим своего рода ватной заоконной прокладкой между читателем и убийствами, которые все равно происходят душевно, вскользь и непременно под водочку.
Однако в целом это скорее отрывок, взгляд и нечто: где-то автору удалось связать все бонбошки ленточкой сюжетца, а где-то просто пукнули конфетти, сбрызнули жутишкой, подбавили глаголов навроде «соизволить» или там еще каких слов, которые достают с антресолей, когда надобно нарядиться девятнадцатым веком, да и подали к столу, так сказать, под шубой из ностальгии. Алло, барышня, Смольный на проводе, проводы удались.

East of Eden, John Steinbeck

Прекрасный, вместительный роман о том, что никто не сторож брату своему, да и Боженька вам всем, знаете ли, не консьержка.

Mockingbird Songs, Wayne Flynt

Автор: Харпер Ли была очень закрытым человеком и тщательно оберегала свою приватность, поэтому вот вам вся наша с ней переписка, не благодарите.

Это во многих отношениях довольно унылая книга. Во-первых, редко какой автор оказывается интереснее своих произведений, тем более, что приведенная в этой книге переписка носит максимально бытовой характер — это мелкие записочки немолодой уже женщины, в которых она договаривается о встречах, описывает походы к врачу и изредка жалуется на жизнь. В них нет ни блеска злого остроумия, какое мы находим в письмах Остен, ни явного расчета на посмертное прочтение, без которого в принципе не брался за перо Диккенс, и именно поэтому это уныло во-вторых. У этого сусечного сборника нет литературной ценности, одна финансовая, очередной кусочек мощей известного человека, который надо носить в кошелечке, чтобы там завелись денежки.

Wellness, Nathan Hill

Хороший образец по-настоящему постмодернистского романа, который можно читать как угодно — с иронией и без, как семейную драму и как семейную комедию, как гиперболизированную сатиру на все последние велнесс-тренды или своего рода деконструированный до голой иллюстративности селф-хелп, где все истории клиентов заменены на сценки из жизни Джека и Элизабет, и Джек с Элизабет подробно и послушно сталкиваются с сорокаплюслетием, кризисом семейной жизни, ипотекой, вибрациями и вибраторами, визуализацией реальности и программированием вселенной, алгоритмами соцсетей, непроработанными травмами, непереваренным абьюзом, непроговоренной виной, полиаморией, берпис и цветной капустой.
Но несмотря на то, что «Велнесс» сам по себе имитирует модный нынче тренд на беллетризованную поп-психологию — и имитирует, надо сказать, до того ловко, что иногда как будто и не имитирует вовсе — подкупают в нем все же не бесконечные саечки всему модному, (хотя больше всех в романе достается как раз не хипстерам, а тем, кто делает татуировку в половину себя, чтобы не быть таким как все, и в итоге выясняет, что их таких «не таких» еще больше, чем всех «всех»), а то постоянное, то романное, чего всегда и ищет читатель: плотная производственность, семейная история, взросление на ветру посреди пустоты, старые дома, неироничные разговоры об искусстве, пожары, смерть, любовь.
Весь этот, в общем, бабушкин криэйтив райтинг, который еще называется хорошей литературой.

Заколдованный замок, Вера Крыжановская

«Все были страшно бледны и, дрожа всем телом, смотрели на Жака».
Любезная моя Вера Ивановна не подводит и это еще один очаровательно плохой роман о том, как идеальная девушка вышла замуж за маркиза, а он как давай ей изменять с кафешантанной демимонденкой и попирать священные узы брака. Хорошо, что они вовремя переехали жить поближе к заколдованным развалинам, и оттуда полезли наследственные призраки, которые живо перевоспитали маркиза, перебив ему ноги.
Ходить он потом, конечно, смог, но, сами понимаете, только прямо и направо.

Нужно сказать, что я тоже открыла для себя великое эссе Романа Кима «Три дома напротив соседних два» — о литературном ландшафте Японии начала 20 века — и теперь не могу перестать его всем советовать, потому что давно не читала чего-то настолько стилистически не устаревшего и изысканно злого. Неважно даже, насколько это все правдиво, пристрастно или желчно, это просто ритмически хорошо и чисто, давно такого не читала. Очень хочется Кима выкопать, конечно, и заказать ему серию колонок, ему бы и сейчас было что сказать.

«мэтр Асахара — «Писательская жизнь так, как она есть».

Я не могу жить так, чтобы целый день торчать в кабинете. Это так же мучительно, как сидеть в тюрьме. Я пользуюсь кабинетом только тогда, когда мне нужно продемонстрировать возбуждение моего духа. В остальное время я не сижу в кабинете.

Для каждого моего дня необходим трамвай-экспресс. Необходимы два-три кафе на Гиндзе. Необходим разговор с женщинами, родившимися после 1900 года. Необходима беседа с друзьями...

Очень часто я ощущаю творческий подъем в клозете».

«На вопрос репортера журнала: «Почему вы стали литератором?» — один из старших мэтров, Масамунэ, прямо глядя в глаза, ответил: «У меня было слабое здоровье. Мне было не под силу таскать за собой повозку. Поэтому я и решил избрать профессию изготовителя рукописей. Только поэтому».

«Выпустив несколько сборников новелл, Кассаи заметил, что больше писать не о чем. О том, как он пьет сакэ — уже написал; о ссорах с женой и ее родителями — тоже, о писателях, живущих в трех домах напротив через улицу и по обеим сторонам, — тоже. Больше не о чем. Но затем Кассаи нашел выход. Он стал писать о том, как он не может писать».

Друзья, в субботу 14 февраля в 13 часов буду на благотворительном книжном фестивале «Фонарь» в технопарке «Сколково» разговаривать с Ксенией Прихотько о любви в толстых романах 19 века. Наконец-то мне это разрешили сделать публично.

Вот здесь вся программа, она до невозможности хороша. Все мероприятия бесплатные, еще можно будет купить книжек по приятным ценам, посмотреть кино и в целом пофестивалить.

И снова #5книг

Три дома напротив соседних два, Роман Ким

Нервный, желчный, обильно сдобренный идеологической риторикой сборник текстов о Японии и японской литературе первой половины двадцатого века плюс некоторое количество стилистически идеальных переводиков.

Но это тот уровень владения словом и ритмом, когда даже сквозь левитановские интонации прорывается большой, пластичный талант, да и кроме того, как не полюбить текст, подаривший тебе идеальное название для плохого автофикшена.

«Мэтрам стало трудно называть свои вещи — бессюжетные протоколы — рассказами. Они начали употреблять весьма дипломатичный термин сосаку».

I Have Some Questions for You, Rebecca Makkai /Ребекка Маккай, У меня к вам несколько вопросов/

Мне кажется, я больше не могу читать романы, в которых героине уже за сорок, у нее какая-то своя жизнь, карьера, дети, и тут она такая, добро пожаловать в мой десятый класс, мы там видели некоторое дерьмо.

Женщина, хочется, конечно, сказать. Мой десятый класс был в 1998. Мы уехали в деревню в августе, масло подсолнечное по шесть рублей было, вернулись через неделю, а оно уже по двадцать шесть.

Если б не «Дикий ангел» по телеку, не знаю, как бы мы вообще выжили.


Freud's Couch, Scott's Buttocks, Brontë's Grave, Simon Goldhill

Небесполезный литературный травелог, из которого я, в частности, узнала, что Вальтер Скотт был большим собирателем ошметков древности, (ну там, кусок овсянки из сумки шотландского горца, погибшего при Куллодене, клок волос адмирала Нельсона и т.д), и что среди этих ошметков была серебряная урна с надписью «Аттические кости», которую Скотту в подарок прислал лорд Байрон. В урне натурально были человеческие останки с каких-то раскопок в Афинах.

— Вот, держите, Скотт, здесь примерно восемь древних греков.
— Но это же кабачки.
— А это от мамы.


Fevre Dream, George R.R. Martin /Джордж Мартин, Грезы Февра/

На удивление непримечательный роман о том, как одни вампиры не хотели пить кровь, другие хотели, а в итоге они объединились и выжрали весь мозг одному мужику, и еще Байрона с Шелли читать заставили.

В общем, это как «Сумерки», но вместо Беллы Свон тут пароход.


Волшебная гора, Томас Манн

Мужик живет свою лучшую жизнь в санатории.

Долго думала, что же мне напоминает эта книга и, наконец, поняла. Я тут недавно ходила в поликлинику, сижу там, значит, перед кабинетом, передо мной бабуля зашла и слышу, как она врачу всю свою жизнь рассказывает, где у нее заболело, где прострелило, как именно сердце зашлось и что все врачи с 1976 года говорили по этому поводу, и вы цены на лекарства видели, это все демократы, дайте направление на рентген, кстати.

Так вот, «Волшебная гора» — это примерно монолог бабки у терапевта, только у бабки еще степень по философии.

К 8 марта мы с Кариной в нашем канале подготовили небольшой стартер-пак для тех, кто хотел бы читать побольше дореволюционных русских писательниц, но не знал, что они существуют.

Я же сегодня в честь праздника прочла небольшую романетку 1914 года «Над любовью», которую написала Татьяна Краснопольская, она же та самая Танька Шенфельд, впавшая, по воспоминаниям основателя кабаре «Бродячая собака», в полуобморок, когда Маяковский впервые прочел на публике «Вам!» Она дружила с Нагродской, посещала ее салон, читала лекции, кружилась в вихре наслаждений, оказалась в центре литературного скандала, эмигрировала, погасла.

«Над любовью» настоятельно всем рекомендую, потому что иногда очень, знаете ли, хочется жить так, как там написано.

«Во-первых, я несколько раз, еще за границей, просила не говорить мне «ты», во-вторых, к чему этот исступленный крик? И, наконец, в-третьих, ведь вас волнует совсем не то, что я еду на вернисаж, а то с кем я еду. Когда же, наконец, кончится эта бессмысленная ревность? Неужели вы не понимаете, что ревность — это предсмертное хрипение любви?»

«...Помните, вы говорили о том, что переехали от жены в гостиницу, чтобы не увлечься ею и не изменить той, в которую вы влюблены.

—Да, мне нелегко: жениться два раза, разойтись с обеими и столько раз любить других за это время, так отдавать самого себя каждой…»

«Кэт стояла возле тонкой, почти худой дамы, одетой в платье, претендующее на какой-то стиль и сдавленным голосом говорившей о греховности».

«Получается какая-то несчастная любовь и ее жертва — я! Не могу мириться с тем, что он меня ласкает тогда, когда он этого хочет и говорит со мной о милых, незначащих вещах, когда я не хочу ни о чем говорить… Он не чувствует, что я думаю иногда: «Поцелуй меня вот сейчас» или: «Взгляни на этот камень на моей шее»… И только потому, что все тончайшие нити моей души остались незамеченными...»

#5книг

What Jane Austen Ate and Charles Dickens Knew: From Fox Hunting to Whist-the Facts of Daily Life in Nineteenth-Century England, Daniel Pool

Очень толковый справочник по основным опорным точкам бытовой культуры Англии девятнадцатого века, после которого, правда, не очень понятно, как там вообще кто-то выжил, не упав в Темзу во время тумана, не утонув в грязи, не отравившись пирожком с котятами или чайком из переработанной примерно пять раз заварки, потому что если вы не знали, то в одном Лондоне работали восемь фабрик по переработке в новый чай спитых чайных листьев.

Ну и случайный факт: расцвет нижних юбок и женского нижнего белья, всяких там прототрусов и прочего пре-исподнего, начался, когда в моду вошли кринолины. Они были такие неудобные и несбалансированные, что от легкого ветерка дама могла в каком-нибудь общественном месте перевернуться вверх тормашками.
Как мы видим, лучшие бизнес-идеи рождаются в ситуации, когда срочно приходится прикрывать жопу.

Wild Strawberries, Angela Thirkell

Очаровательная безделушка о том, как в одном большом английском безалаберном семействе не все были вполне счастливы, но всегда ведь можно купить новое платье и выдать кого-нибудь замуж за Джона.

Hvis der skulle komme et menneske forbi, Thomas Korsgaard

Думала, это очередной образчик моего любимого направления скандинавской литературы, которое называется «и тут он сломал директору еще один палец», и это, конечно, оно и есть, потому что тут на первых десяти страницах отец рубит лопатой крыс, а во дворе подробно разлагаются телята, но, за вычетом этой обязательной колоноскопичности, которая для северной литературы как погодный фон — ну там, солнце, воздух, опарыши, это все одного плана вещи, это жизнь, она живет, в том числе и в ком-то — все остальное на удивление прекрасно. Это большой безыскусный, очень хорошо написанный роман о взрослении с родителями, которые тоже часть погодного фона, и герой сначала думает, что они как солнце и как воздух, но с возрастом принюхивается и все понимает.

Вербы Вавилона, Мария Воробьи

Накануне падения Вавилона жрица Шемхет понимает, что смерть не избавляет от любви.

Это прямо хорошо, хотя бы потому, что здесь нет совсем ничего современного — ни авторского самолюбования, ни литературных мод, ни запроса на видимость — одно чистое удовольствие от творчества, когда пишут так, как хочется, а не так, как надо. И пусть итоговый результат чем-то неуловимо напоминает танатизированную Любовь Воронцову, это только добавляет тексту подлинной доинтернетности, тогдашнести, чего-то, чего у нас еще нет, но уже было.

The Frozen River, Ariel Lawhon /Ледяная река, Ариэль Лохен

Осознанная повитуха и ее ресурсный муж принимают кучу детей и себя до кучи, и только проклятый восемнадцатый век немного сбивает им оптику.

В общем, это такая книга, где главные герои — миелофонщики из двадцать первого века. Они старательно шифруются, но их выдает волочащаяся за ними зона комфорта.

#5книг

Hamnet, Maggie O'Farrell /(Хамнет, Мэгги О'Фаррелл)

Собственно, это книжка о том, что жена Шекспира непременно должна была оказаться шекспировской героиней.

Не мог же величайший драматург жениться на обычной бабе с натоптышами, натруженными руками и сиськами по колено, (тоже, скорее всего, натруженными). Жена Шекспира должна была выйти прямиком из Арденского леса, быть нимфой, нет, дриадой, умеющей говорить с лопухами, слышать клестов, предвидеть будущее, рожать в лощине, посвистывая маткой и, разумеется, страдать так, чтобы из этого потом вышла пьеса.

По-своему, это вариация на тему упрямого литературоведческого мифа о том, что и Шекспир не мог быть обычным мужиком и сморкаться в рукав, что он непременно должен был оказаться графом или королевой, потому что короли чувствуют куда глубже мужиков, у них, как мы понимаем, для этого гораздо больше свободного времени, вот и здесь мы видим не Анну/Агнес, а Офелию, Миранду, Корделию, героиню, пахнущую розмарином, потому что розмарин это для памятливости, вот вам укроп, вот водосбор, вот рута, замиокулькас не берите только, в строку не лезет.

Лафертовская маковница (сборник), Антоний Погорельский

Прельстительный образчик ранней русской готики плюс авантюрный роман «Монастырка», в котором злокозненные опекуны пытаются расстроить счастье идеальной сиротки, но мы же знаем, что если героиня хороша собой, имеет кротость голубиную, взгляд с поволокою и на фортепьянах играть обучена, то опекунам кабздарики.

The Familiar, Leigh Bardugo

Это, короче, как «Битва экстрасенсов», только в жюри — инквизиция.

Над любовью, Татьяна Краснопольская

Женщина ищет себя, но находит только каких-то неподходящих мужиков, которым она все равно отдается грозово, но максимум на полгода, а больше всех ей вообще понравился Виталий, умерший на третий день знакомства.

Empire of the Vampire #3, Empire of the Dawn, Jay Kristoff

Несмотря на то, что к развязке трилогии у меня есть некоторые вопросики, (мне кажется, Кристоффу не стоило под конец давать такого Болливуда, я реально опасалась, что все закончится танцами — и это после того, как герои три тома подряд только и делали, что харкали ребрами, плакали кровавыми слезами и срали колючей проволокой), приключение все равно было прекрасное.

Это, конечно, глубоко жанровая и сугубо развлекательная история, и Кристофф регулярно пытается снизить паф-паф общего пафоса постмодерновой иронией, но иногда он забывается и в своей искренней любви ко всему вот этому, красивенькому, к серебру, снегу, черным волосам и фарфоровой коже, доходит до чистой пронзительности старых романтиков, до чего-то неуловимо гамсуновского, до любви, которая «стала источником всего земного и владычицей всего земного, но на всем ее пути - цветы и кровь, цветы и кровь».

Ну что же, запускаем наше онлайн-медиа, точнее, как мы его называем, «Журнал "Журнал"». На старте пришлось пойти на немыслимые усилия и даже самой написать колоночку. Но, слава Богу, там будет еще много интересного: интервью, съемки, лонгриды, картинки и разговоры. Все подробности — в выпуске новостей Виолетты Бессмысленной, а вы пока можете подписаться на канал нашего журнала.

Кстати, о книгах Дашкевича. Я дослушала тут сборник рассказов «Дела Тайной канцелярии» и под конец, когда повествование переместилось в Португалию, там начался уже совсем какой-то нажористый хюгге, правда, medium rare. Покушали, пообщались, диву вбили крюк под ребра и т.д. В общем, это как если бы «Маленькую жизнь» написал Виталий Бианки: птички чирикают, шелестит свежей листвой рощица, из-под талого снежка завиднелись чьи-то недоеденные глазки.