А также: фильм «Емельяненко» выглядит так, будто это спешиал ютуб-канала «Осторожно, Собчак». (Тем более, судя по широкоугольным объективам, загрипованным на автозаке в выпуске с Красовским, Ксении тоже не чужда некая эстетика.) Даже вопросы за кадром раздаются такие, какие в этой же ситуации задала бы сама Собчак.

В какой степени кто на кого повлиял, человечеству еще предстоит разобраться, но я, пожалуй, обойдусь.

Насколько я понял из Каннских репортажей, Андрея Петровича в этом году не только поставили в конкурсе против «Отечества», но и из него самого делают Томаса Манна.

А также: представил себе вселенную, где «Коммерсант» из русского проката — и коммерсант из «Минотавра» — это один и тот же персонаж.

Этот фестиваль ожидаемо отбросил меня в воспоминания о моей последней поездке в Канны — как раз когда в конкурсе был «Левиафан». И тогда я помню свое абсолютное чувство сопричастности происходящему на экране. Как будто у меня был режиссер, который формулирует что-то важное за нас за всех — да еще так, что к нему прислушиваются во всем мире.

Потом это ощущение только крепло и развивалось. Я писал какие-то пассионарные тексты. С полным подключением участвовал в информационной кампании по продвижению «Левиафана» на Оскар. И даже летал в Лос-Анджелес наблюдать за тем, как он уступит в последнюю секунду «Иде» Павликовского, оставив этот Оскар на расстоянии вытянутой руки.

С «Нелюбовью» у меня не было такой эмоциональной связи, мне она казалась кризисной, переходной, но обещающей нечто выдающееся впереди.

В этом году, когда я дистанционно наблюдал за триумфальным возвращением Андрея, я чувствовал похожий раж со стороны моих знакомых, но сам его не испытывал.

В городе N, где я снимаю последнюю неделю, рядом с Домом Культуры стоит стенд с фотографиями погибших на войне. От 1980 года рождения до 2004. С детьми на руках — или сами еще дети. И на билбордах (как по всей стране) — тоже люди, погибшие на войне, только этой информации на них уже не указано. А на местном заводе тоже стенд, но уже с передовиками производства. А в кафе «Лакомка» тут за две недели надо заказывать стол, потому что это оно занимается организацией поминок и похорон. А в социальном центре, где мы снимали репетицию инклюзивного театра, два объявления напротив друг друга. На одном размер прожиточного минимума — 16 тысяч рублей. На другом размер выплаты при подписании контракта — больше пяти миллионов.

А у нас в кадре — мама мальчика с тяжелейшими нарушениями. Но не жертва, а источник поддержки для десятков детей и их родителей в похожей ситуации. А в городе вокруг — Шаман с Газмановым, рвущий динамики на площади. Но и детский спектакль «Чипполино» с финальной кодой «Да здравствует свобода!» Но и звук военного истребителя, по десять раз за сутки летающего над головой. Но и воспитатели, которые разнимают в детском центре подопечных, играющих вместо казаков-разбойников в «русских и украинцев», объясняя им, что не надо так много смотреть телевизор.

Война, смерть здесь на каждом шагу. Тут — военный завод. Рядом — изготовление памятников.

Но и жизнь — какой она была до войны и как она выгнулась сейчас — ни на минуту не перестаёт.

В социальном центре новая специалистка — с алыми губами, фиолетовыми волосами и харизмой Людмилы Гурченко. Приехала 10 месяцев назад из Белгорода. Учит взрослых психологов общаться с детьми из самых неблагополучных семей — буквально на карточках. Вот что я услышал от нее: «Все, кто прожили достаточно лет, были когда-то травмированы. У каждого был опыт, когда он, как настоящий парализованный, не мог встать с дивана из-за депрессии. Или испытывал стыд за отца-алкоголика, как я до сих пор могу стыдиться публичных проявлений своего ребенка. Просто у вас этот опыт был разовый, поэтому так и запомнился, а мы с этим живем всю жизнь. И отлично выучили, что каждый человек лечится только от другого человека».

Говорили мы и о другом: что даже здесь, несмотря на все усилия по социальной адаптации, достаточно тех, кто считает не допустимым придавать огласке жизнь отличающихся от нас людей. В том числе от страха и недоверия. В том числе потому, что колоссальную часть внимания, которое можно было направить на их (и нашу) интеграцию в нормальную жизнь, потратили на самые разные плакаты и прочие разговоры о важном (у кого по бумажке, у кого с экрана телефона). И конечно мы говорили, что после войны эти проблемы только будут расти, как будет расти снежный ком новых травм. А рецепт останется все тот же: человек лечится только от другого человека.

Я рад за Звягинцева, но спустя столько лет мы словно оказались с ним в разных мирах. Я не живу в ремейке Шаброля, не ношу смокинг и не обращаюсь к президенту. Но и нет вокруг меня больше ни левиафанов, ни минотавров.

Есть люди. И я один из них. Только про это я и хочу рассказывать свои истории.

Вторые сутки нахожусь в состоянии, близком к делирию. Сначала был ночной рейс Москва — Якутск, во время которого ты шесть часов подряд летишь в сторону рассвета, то есть самолет заполнен не просто светом, а божественным сиянием. Такая изощренная форма сенсорной пытки, которая заканчивается неописуемой красоты пейзажем в конце.

После этого начался нехилый джетлаг и шестичасовая разница во времени.

Короче, испытываю некие, больше, чем обычно, трудности со сном.

Тем удивительнее было увидеть на фестивале «Полюс. Золотой сезон», ради которого я и прибыл в Якутск, крошечный и изумительный спектакль Айхаана Тууйаса «Гамлет. Сны». Сделала его местная студия инклюзивного театра «Алгыс» — и это 60 минут невероятного кайфа. Дюжина актеров на сверхкомпактной сцене. Половина из них — Гамлеты. И почти все — на колясках. Тень отца в гриме то ли театра кабуки, то ли ритуального действа — тоже присутствует.

Пять Гамлетов (шестой заболел накануне спектакля, так что первому актеру пришлось оперативно выучить две партии) по очереди пытаются исполнить волю убитого отца. Для этого нужно а) отомстить б) примерить на себя корону.

Каждый проходит этот опыт по-своему: кто в задумчивости, кто в танце, кто натурально сползая на пол и с трудом поднимаясь обратно в коляску.

Главное, что это сверх компактное, минималистичное, концептуальное, живое и до одури свободное действо и правда оставляет ощущение сна.

Артисты начинают спектакль на полу, в одинаковых у всех белых пижамах, уткнувшись в подушку, а заканчивают — под звук будильника — с пробуждения.

За этот час ты успеваешь не только полюбоваться невероятной пластикой нейроотличных артистов, которые в состоянии посоревноваться в удержании внимания с любой звездой Голливуда, но и услышать шесть безответных криков о тотальной безотцовщине.

А также увидеть шесть версий отказа от трона (от мести, получается, тоже).

Не просто инклюзивное — а по-настоящему эксклюзивное зрелище в наши дни.

Из переписки с женой после третьей недели командировок:

— У тебя что, кинк на артси альтушек?
— У меня кинк на Сидни Суини, когда я в прайме, и на Мэдди, когда я в темной эре.

А если в двух словах: третий сезон «Эйфории» — самое уродливое и человеконенавистное, что родил капитализм в 21 веке.

Наконец-то лечу к жене, чтобы вместе посмотреть финал!

ЭЙФОРИЯ: ДА ПРИДЕТ МЕССИЯ

Финал «Эйфории» снова возвращает и закрепляет за ней статус ключевого высказывания поколения.

Зендая здесь окончательно трансформируется из трудного подростка — в мученицу, которая ценой жизни спасает одни души — праведные — и не препятствует падению в ад всех грешников.

Тема религии, которая казалась такой душной во втором сезоне, здесь обретает свою первозданную силу. Делает все происходящее — не просто драмой, а проповедью. Даже, я бы сказал, житием святой.

Третий сезон «Эйфории» не просто подхватил ключевой тренд американской массовой культуры и шире — американского массового сознания — его мессианство, постоянный конфликт добра и зла. «Эйфория» этот тренд возглавляет и расширяет до универсального, выходящего за пределы социального, нравственного, политического, культурного высказывания. Потому что впрямую говорит — не только о боге, но и от его лица.

Мессианство — ключевой конфликт всех знаковых фильмов и сериалов последних лет. В самом популярном тайтле Apple TV, «Pluribus» Винса Гиллигана, мы следим за глубинным исследованием «вины белого человека». Драматургия здесь идет по пути от крайнего индивидуализма — к взятию на себя ответственности за всю цивилизацию (буквально, по категорическому императиву Канта или там, заветам Сартра).

«Грешники» с их рекордным числом номинаций на «Оскар» — ода музыке (шире — культуре), как единственной альтернативе и достойному отпору злу в мире, где бог умер.

Да даже биф Кендрика и Дрейка — публичный баттл о морали.

Персонаж Зендаи, Ру, живет сразу во всех перечисленных мирах. Это и погрязшее в грехах пространство Американской глубинки, чьи пейзажи напоминают одновременно красную пустыню Гиллигана, и вестерны Джона Форда. И присутствие веры как последней (единственной) надежды и мерила чистоты.

Разница в том, что Левинсон не метафорично, а буквально экранизирует жизнь современного мученика. Человека из самых низов, дитя сразу всех существующих пороков и предубеждений: расовых, социальных, сексуальных. И показывает, как она — единственная — сохраняет чистоту и святость, приходя к своему концу не как к возмездию, а как жертве, искуплению наших грехов.

Но не всех, а только тех, кто в состоянии это пережить, увидеть, пропустить через себя. Отношение к Ру как к мученице или просто еще одной наркоманке — персональный выбор, ответственность за который автор накладывает на зрителя. Это разница между упоением насилием, сексизмом, угнетением, из которого «Эйфория» состоит чуть меньше, чем полностью, — и исцелением от него.

Али (альтер-эго автора, вершитель его воли), который формально дал Ру в руки «Библию», знает о вере чисто теоретически и соблюдает ее только процессуально. Внутри он тот же грешник, который ищет спасения. И только Ру со всем ее отчаянием, отрешением и мольбой об искуплении бесконечной вины (которую она не несет — в отличие от всех остальных, но испытывает — опять же в отличие от остальных) — тот персонаж, кто живет жизнь настоящей святой. Разумеется, даже не подозревая об этом.

В этом заложена главная революция и источник ядерной энергии «Эйфории», которая завоевала весь мир.

Ансамбль доведенных до предела, выпуклых не просто до сатиры, а до гротеска персонажей, персонализирующих все пороки современного общества, выстроен вокруг единственной праведницы. В этом — весь пессимизм, бесконечная мизантропия, отсутствие каких бы то ни было привычных сантиментов по отношению к «неоднозначным героям». «Если я сочувствую наркоманам, то я сочувствую и дилеру». И в этом — бесконечная надежда и избавление от зла.

Ру, формально погибшая в середине последней серии, является в самом конце во время обеденной молитвы, чтобы наконец отпустить все грехи Али. Успокоить его душу.

Он — пророк, она — мессия.
Вот такая «Эйфория».

Аминь.

Есть, положа руку на сердце, еще парочка причин, сделавших «Эйфорию» настолько важным культурным явлением.

То, что позволяет любому зрителю со всего мира, даже бесконечно далекому от описываемых реалий и проблем, почувствовать сопричастность происходящему.

Это любовь.

Как и положено мессии, Ру — это в том числе (в первую очередь) человек. А значит, у нее есть свой собственный внутренний конфликт. Своя драма.

Ее бесконечное пожирающее чувство вины растет из пустоты на том месте, где должна быть любовь к себе. Потеря отца, дистанцирование от матери, наркотическая зависимость, все нарастающее давление там, где могли быть поддержка и сочувствие, могли уничтожить ее личность без следа. Но ее конфликт не в отсутствии любви, а в оборванных с ней связях.

В своем последнем трипе перед смертью она прорывается в родной дом, где застает полупризрак матери. И та не только улыбается Ру, но и заключает ее в объятия. Возможно, впервые они обе по-настоящему дают понять, что любят друг друга.

О том, что корень зла стоит искать в нелюбви, нам еще Андрей Петрович сообщил лет десять назад. Но убирая из уравнения любовь совсем, мы упускаем из виду обратную сторону луны. То есть примерно половину мира.

В «Эйфории» — дофига уродства, нелюбви, но и любовь, как солнце в непогоду, никогда не перестаёт, даже если ты ее не видишь и не чувствуешь.

Тем больнее финал, в котором даже такой любви, какую пронесла через весь этот ад Ру, оказалось не достаточно, чтобы ее спасти.

Смерть Нейта в сериале — повод для хэппенинга в социальных сетях с виральным прощанием, фансервис, продолжение шоу. Остальные и подавно — просто дань ненасытной публике онлифанса. (То есть любого стримингового сервиса планеты.)

Гибель Ру — встреча с самым сокровенным и больным внутри каждого надломленного ребенка.

Горюя по ней, ты горюешь по себе.

В конце просто натурально плакал от счастья. Хочется жить в мире, где все вокруг — и ты в первую очередь — только так относятся к своему делу. С предельной отдачей и профессионализмом, но никогда не забывая, что мы здесь все собрались в первую очередь, чтобы отлично провести время.

Интересно как формальные ровесники по факту принадлежат к совершенно разным эпохам.

К примеру, Джек Николсон и Энтони Хопкинс родились в один год — тот самый, 1937. Но первый, казалось бы, был всегда — ну или хотя бы с конца 60-х. А второй, несмотря на тучную фильмографию, стал достоянием истории только в 90-е.

При этом Николсон последние лет двадцать живет скорее в преданиях и нашей ностальгии по нему, а у Хопкинса до сих пор занятость, как у Зендаи. И это не считая его вирусных танцев в инстаграме.

А вот Элвис Пресли, который всего на пару лет их старше, — абсолютно сказочный, фольклорный герой. Такими не живут, в таких наряжаются на Хэллуин и играют в кино (например, «новый Джек Николсон для зумеров» Джекоб Элорди).

Это я смотрю «Историю бетона» Джона Уилсона, где есть совершенно рандомная — как и все остальные — мимолетная сцена в музее восковых фигур в Риме, где представлены все вышеперечисленные герои.

Фильм (освобождающий от любых иерархий и наталкивающий на самые неожиданные мысли) целиком можно посмотреть на «Бите». Либо прочитать про него в рецензии Сережи Кулешова.

Первый материал внутри «Этика.Док» — первая редакция анкеты. За участие в ней я низко кланяюсь:

Ольге Давыдовой
Никите Лаврецкому
Антону Моисеенко
Никите Карцеву

Диапазон ответов — от въедливых до раздражительных — поражал, когда собирал с кучи людей ответы. Вышло, кмк, увлекательно.

музей «Гараж», подтверждая звание самого эмпатичного места в Москве, представил сегодня с утра очередную главу проекта «Открытое хранение», на этот раз посвященную конкретному временному периоду — 80-м

отдельное место (ячейку) занимают разные артефакты — как подлинные, так и реконструированные самими художниками, — имеющие отношение к фильму «АССА»

как «Застава Ильича» в 65-м, «АССА» в 87-м — результат (гениальный) творческого союза состоявшегося автора и молодой дерзкой шпаны. первый увидел в молодых не деструктивный элемент, не бездельников и лоботрясов, а людей. а вторые в своем старшем товарище — не надзирателя, а самого жадного собеседника

я первые лет 37 жизни мечтал найти своего Хуциева, чтобы вместе с ним написать фильм под названием «Шпаликов» — где по задумке в наши дни живет и работает, не знаю, там — токарем — или по любой другой «советской» профессии — полный тезка великого поэта оттепельного кино, который совершенно ничего про него не знает

идея эта была придумана задолго до выхода фильма «Патерсон» (но гораздо позже «Мертвеца», впрочем, вряд ли мысли о нем мне бы пригодились). и была продиктована вечной тоской по утраченным идеалам, какой-то вселенской несправделивостью, в которой Шпаликов в финале кончает с собой. в моей версии токарь Геннадий обошелся бы со своей жизнью более ответственно, подарив заодно и такому грустному юноше, как я, чуть-чуть надежды

но стоило мне дожить до 37, то есть пережить самого Шпаликова, как я начал подозрительно часто засматриваться на «АССУ» (то есть молодых)

короче, цель на следующие 37 лет — собрать вокруг себя самых дерзких, самых талантливых, самых идеалистичных — и воспользоваться их коммьюникейшн тьюб, чтобы передать по самым защищенным каналам связи во все уголки необъятной родины и по обе стороны стеклянного занавеса — их (мои, наши) признаки жизни

Ходил вчера на «Гамлета» Андрея Гончарова (спасибо Ане за приглашение, вряд ли в текущем статусе свободного художника я мог бы себе позволить такое развлечение).

Спектакль грандиозный.

Мутирующий, пульсирующий, фрагментарный, взрывной, забывающий одну сюжетную линию или даже деталь (вот был тик у Гамлета — а вот пропал). Как говорят критики — неровный.

А я скажу — живой.

Он весь существует в пространстве абсурда, аномалии. И этим неожиданно напоминает фильмы по Шварцу в постановке Марка Захарова. С той лишь поправкой, что от всего, что происходит на сцене, веет неподдельной злостью, чернотой. Это — при всей блобкастерности происходящего, при всей напускной несерьезности — невероятно мизантропическое зрелище.

Еще ничего не происходит на сцене, но когда зажигаются колонны-прожектора, а потолок медленно опускается вниз — по спине бегут мурашки.

Магический, животный, невероятный Юра Борисов. Еще в «Кончится лето» мы видели, что бывает, когда он со своим героически остраненным обаянием играет, кхм, зло. Но Гамлет — фигура глубже, чем может себе позволить русская драматургия сегодня. Фигура вне времени. Поэтому когда все тот же Гамлет-Борисов из обличителя нравов на наших глазах превращается в убийцу Полония, хочется выть.

Обе арии про «черноту внутри», где солирует Аня Чиповская, а ей аккомпанирует остальной — прекрасный — актерский ансамбль — рождают ощущение тотальной трагедии. Настоящей, без всякого постмодернизма.

Финал со встречей Гамлета с отцом (витальный, я бы даже сказал грувовый Артем Быстров — под стать звукам бас-гитары, которые он извлекает с таким же лоском и легкостью, как и перемещается по сцене тенью) — какой-то привет оттепельному кино. Сцене встречи отца и сына в «Заставе Ильича». Одинаково умиротворяющая и зловещая — учитывая, что происходит в походной палатке и скорее всего где-то в загробной жизни.

Отдельно скажу про костюмы. Решение с фольгой на теле Борисова, которое могло показаться кринжем на фото на афише, оказывается рифмой к настоящим доспехам. Метафорой тончайшей уязвимости. Той — хрупчайшей — границе между человеком и бесчеловечным.

Можно, наверное, понять и невероятный ажиотаж вокруг спектакля. И резкое отрицание, даже отторжение от него отдельных зрителей. Потому что одно дело, как он сделан, — и это, без дураков, современно, изобретательно, легко.

А совсем другое дело — из чего он состоит.

Мучаемый тиками (что это, как ни ПТСР) Гамлет, то и дело бросающий невпопад фразы типа: «Кровь, кишки, говно».

И вдруг, как бы впроброс брошенная фраза: «Остановите войну!»

И неожиданный рейв. И убийства. И предательства. И советский холодильник с надписью «МИР».

Мертвые полуразложившиеся ослы, вокруг которых летают мухи. Гамлет, который седлает одного из ослов.

Эта мизантропия, эта все пронизывающая тошнота от тотального, отравившего все вокруг, насилия.

И ультимативный призыв все это наконец прекратить.