По приглашению Елены Коржаевой обстоятельно побеседовали про разное для подкаста Cinepromo.

Первый подобный разговор после ухода из «Искусства кино». Хотя вопросы в основном были про то, что со мной случилось до прихода в журнал (и заметно на это решение повлияло).

В частности, меня спустя годы догоняют вопросы о Зине Пронченко и ее реакции на «Кино 3.0».

Так я понял, что за тем постоянным стрессом, который сопровождал меня почти два года работы над фильмом, я так ни разу обстоятельно не сформулировал, зачем я на самом деле за это взялся.

Конечно же, я не снимал никакой антологии российского кино. «Кино 3.0» — это вполне четкое и артикулируемое авторское высказывание, где есть не только сюжет, но и персональный комментарий ко всем текущим событиям.

Каждое подобранное событие в новейшей истории я рассматривал как архетипическое. И сцены из цитируемых фильмов подбирал к ним из той же логики. Вот почему фрагменты из «Кино 3.0» подходят для комментирования почти любой новости до сих пор. Потому что вокруг и сегодня — как 10, 20, 30 лет назад — с неизменным постоянством в инфополе господствуют то война, то наводнение, то пожар, то теракт.

Неслучайно выбрана и фигура безмолвной рассказчицы — гостьи из будущего, юной Лилу Даллас, которая из относительно далекого 2052 года смотрит на наши беды как на список событий из учебника истории, плейлист в ютубе, а не ежедневное кровавое шоу. Это она освобождена от шока, бессилия, злобы. Я — во всяком случае уж точно на время работы над «Кино 3.0» — нет.

В те дни, чтобы оставаться на плаву, я все время повторял про себя две мантры. Одну я упоминаю в видео: все, что вы видите в «Кино 3.0» — это документ эпохи, но и все, что вы там не видите — тоже документ эпохи.

Вторая мантра звучала так: все это — было.

Не в том смысле, что прошло безвозвратно, а в том, что нам ничего из того, что я цитирую в «Кино 3.0», не привиделось.

Что русская культура не только не привела нас всех туда, где мы оказались в 22 году, а изо всех сил этому сопротивлялась. Как сопротивлялась бы любая культура на ее месте.

Что в нашей — совсем недавней истории — было место и боли, и ужасу, и свободе, и состраданию, и милосердию, и покаянию. И что нет никаких оснований утверждать, что все это вдруг из русской культуры исчезло.

Даже если это пропало из публичных фильмов, как из моего фильма за время согласований с платформой пачками пропадали люди, события и явления.

Что хоть ты оставь на месте нашей истории один сплошной черный квадрат — и то он будет всем своим видом не только напоминать о горе, но и взывать к человечности.

Посмотреть «Кино 3.0» можно бесплатно по ссылке на платформе Premier.

Кексу на той неделе исполнилось 7 лет, а сегодня все утро мы с ним провели в ветклинике. Последние три недели он то хромал, то не хромал, подозревали разное, от безобидного вывиха до какой-нибудь паршивой дисплазии. В итоге со второй попытки он дал себе сделать рентген, после чего выявили окончательно артроз. Штука неприятная, неизлечимая, но не смертельная. Учитывая, что Кекс и так аллергик и на постоянных таблетках от зуда, появление еще одной хронической проблемы — это просто еще один фокус внимания. Еще одна точка приложения эмпатии.

Я по-разному реагировал на этот процесс, особенно не по себе было, когда был в отъезде, а Кекс у родителей, где, по их тревожной интерпретации, буквально «отказался ходить». Сегодня, оказавшись после всех мытарств в какой-то чудесной клинике, больше похожей на космический корабль, какую-то укрытую от посторонних глаз капсулу доброты, Ноев ковчег, где отовсюду — от девушек в регистратуре до хирурга-ортопеда — пульсирует поддержка и принятие — несмотря на неприятные процедуры с рентгеном и всякие необратимые диагнозы, стало легче.

И все же эти семь лет с Кексом, которые, несмотря на пару столкновений с реальностью в прошлом в виде вспышек дикой аллергии, когда он, пока я не разобрался что к чему, за пять минут в одиночестве прогрызал лапу до кости, можно было назвать относительно безоблачными.

Ничего фатального и ужасного нет и в этом артрозе. Тем более, что чау-чау как порода предрасположены к проблемам с суставами. Но все же это какой-то еще один сигнал о стремительности и безвозвратности жизни. Я же только вчера вез его на руках от заводчицы домой на руках пушистым комочком. Какие еще артрозы и прочие атрибуты пенсионной жизни.

Глядя на Степу, который сейчас как раз готовится к прямохождению, трудно поверить в какие бы то ни было болезни, угасания, конечность. Смотря на Кекса, я наоборот чувствую и себя будто очнувшимся после долгого марафона с высунутым языком на плече.

В конце концов, когда я только начал укачивать Степу семь месяцев назад, первым делом о моем новом статусе отца дали знать как раз хрустевшие, как наст на морозе, колени.

Жизнь с младенцем или другим живым существом, которое полностью зависит от тебя, учит воспринимать мир вокруг не как абстрактное пространство для достижения целей, а как череду материальных воплощений добра и зла.

Детский стульчик в кафе, пандус или подъезд на уровне земли, пеленальный столик, ширина прохода в детском вагоне сапсана, лавочки на улице, зелёные дворики, свет в ветклинике и улыбка на входе — даже все вместе это не сможет в полной мере никого сберечь, обезопасить от жизни как таковой. Может лишь ее амортизировать. Обнять. Утешить. Что не помешало как минимум одному хозяину пса в очереди нахамить по стандартам районной ветклиники, невзирая на весь гуманизм вокруг.

Я сам себя гораздо привычнее чувствую либо в роли хромой собаки, которая нуждается в снятии боли, чтобы встать с пола и пойти, либо младенца, который тоже боится сделать шаг, но совсем по другому поводу.
Короче, того, кому нужна помощь и защита от взрослых.

Самим быть этой помощью, поддержкой и опорой — быть взрослым — я никак не научусь. Все не могу привыкнуть.

Ладно, отвлечемся от личного дневника.

Перепалка Нойза с Гуфом — наша версия бифа Кендрика с Дрейком.

Непонятно только, почему оба не записывают свои демки в русском павильоне в Венеции.

Когда вокруг наседает какой-то тотальный нарратив, который как будто отбирает у меня право думать о своем, а не о великом — мне хочется думать о своем только сильнее.

Поэтому просто так и не по какому поводу, пока ты сидишь рядом на диване, играешь с нашим сыном и просишь отпустить тебя «в душевую кабину», хочу еще раз вне очереди (или первый здесь публично? я запутался) признаться в любви и поблагодарить за все, что со мной происходит с тех пор, как мы познакомились — включая сына, который копошится на своем пледе под диваном.

«Что ты там скрываешь? Опять там каких-то своих амазонок лайкаешь?» — да сейчас, сейчас покажу, чуть-чуть потерпи.

«Степа, пойдем попу помоем, сделаем подарок папе перед душем» — мне? Еще один подарок? Опять? Да сколько можно! (Да, пожалуйста)

«Ну что ты там делаешь? Пост что ли пишешь?» — пишу, пишу!

Пишу тебе спасибо за все и за всех. Включая слово «лиминально», которое тоже у меня появилось благодаря тебе, и теперь каждый раз, когда на него натыкаюсь — например, в телеграм-канале Лизы Поповой, который тоже мне показала ты — и про которую тоже ты мне впервые рассказала — я вспоминаю о тебе.

«Да что ты скрываешь от меня?»

Люблю тебя, мензурик! Разве это скрыть.

А также: фильм «Емельяненко» выглядит так, будто это спешиал ютуб-канала «Осторожно, Собчак». (Тем более, судя по широкоугольным объективам, загрипованным на автозаке в выпуске с Красовским, Ксении тоже не чужда некая эстетика.) Даже вопросы за кадром раздаются такие, какие в этой же ситуации задала бы сама Собчак.

В какой степени кто на кого повлиял, человечеству еще предстоит разобраться, но я, пожалуй, обойдусь.

Насколько я понял из Каннских репортажей, Андрея Петровича в этом году не только поставили в конкурсе против «Отечества», но и из него самого делают Томаса Манна.

А также: представил себе вселенную, где «Коммерсант» из русского проката — и коммерсант из «Минотавра» — это один и тот же персонаж.

Этот фестиваль ожидаемо отбросил меня в воспоминания о моей последней поездке в Канны — как раз когда в конкурсе был «Левиафан». И тогда я помню свое абсолютное чувство сопричастности происходящему на экране. Как будто у меня был режиссер, который формулирует что-то важное за нас за всех — да еще так, что к нему прислушиваются во всем мире.

Потом это ощущение только крепло и развивалось. Я писал какие-то пассионарные тексты. С полным подключением участвовал в информационной кампании по продвижению «Левиафана» на Оскар. И даже летал в Лос-Анджелес наблюдать за тем, как он уступит в последнюю секунду «Иде» Павликовского, оставив этот Оскар на расстоянии вытянутой руки.

С «Нелюбовью» у меня не было такой эмоциональной связи, мне она казалась кризисной, переходной, но обещающей нечто выдающееся впереди.

В этом году, когда я дистанционно наблюдал за триумфальным возвращением Андрея, я чувствовал похожий раж со стороны моих знакомых, но сам его не испытывал.

В городе N, где я снимаю последнюю неделю, рядом с Домом Культуры стоит стенд с фотографиями погибших на войне. От 1980 года рождения до 2004. С детьми на руках — или сами еще дети. И на билбордах (как по всей стране) — тоже люди, погибшие на войне, только этой информации на них уже не указано. А на местном заводе тоже стенд, но уже с передовиками производства. А в кафе «Лакомка» тут за две недели надо заказывать стол, потому что это оно занимается организацией поминок и похорон. А в социальном центре, где мы снимали репетицию инклюзивного театра, два объявления напротив друг друга. На одном размер прожиточного минимума — 16 тысяч рублей. На другом размер выплаты при подписании контракта — больше пяти миллионов.

А у нас в кадре — мама мальчика с тяжелейшими нарушениями. Но не жертва, а источник поддержки для десятков детей и их родителей в похожей ситуации. А в городе вокруг — Шаман с Газмановым, рвущий динамики на площади. Но и детский спектакль «Чипполино» с финальной кодой «Да здравствует свобода!» Но и звук военного истребителя, по десять раз за сутки летающего над головой. Но и воспитатели, которые разнимают в детском центре подопечных, играющих вместо казаков-разбойников в «русских и украинцев», объясняя им, что не надо так много смотреть телевизор.

Война, смерть здесь на каждом шагу. Тут — военный завод. Рядом — изготовление памятников.

Но и жизнь — какой она была до войны и как она выгнулась сейчас — ни на минуту не перестаёт.

В социальном центре новая специалистка — с алыми губами, фиолетовыми волосами и харизмой Людмилы Гурченко. Приехала 10 месяцев назад из Белгорода. Учит взрослых психологов общаться с детьми из самых неблагополучных семей — буквально на карточках. Вот что я услышал от нее: «Все, кто прожили достаточно лет, были когда-то травмированы. У каждого был опыт, когда он, как настоящий парализованный, не мог встать с дивана из-за депрессии. Или испытывал стыд за отца-алкоголика, как я до сих пор могу стыдиться публичных проявлений своего ребенка. Просто у вас этот опыт был разовый, поэтому так и запомнился, а мы с этим живем всю жизнь. И отлично выучили, что каждый человек лечится только от другого человека».

Говорили мы и о другом: что даже здесь, несмотря на все усилия по социальной адаптации, достаточно тех, кто считает не допустимым придавать огласке жизнь отличающихся от нас людей. В том числе от страха и недоверия. В том числе потому, что колоссальную часть внимания, которое можно было направить на их (и нашу) интеграцию в нормальную жизнь, потратили на самые разные плакаты и прочие разговоры о важном (у кого по бумажке, у кого с экрана телефона). И конечно мы говорили, что после войны эти проблемы только будут расти, как будет расти снежный ком новых травм. А рецепт останется все тот же: человек лечится только от другого человека.

Я рад за Звягинцева, но спустя столько лет мы словно оказались с ним в разных мирах. Я не живу в ремейке Шаброля, не ношу смокинг и не обращаюсь к президенту. Но и нет вокруг меня больше ни левиафанов, ни минотавров.

Есть люди. И я один из них. Только про это я и хочу рассказывать свои истории.