Судя по библиографии (она же биография) Сэма Пинка, он работал посудомойщиком, вышибалой в баре, кладовщиком в магазине, рабочим на заводе. Он собирал сэндвичи и убирал банкетные залы (после свадеб). Однажды удача улыбнулась ему, и он устроился водителем фургона с мороженым: «Похоже, это была первая работа, где люди были рады меня видеть», — пишет он в рассказе под названием «Мороженщик». Рассказ скроен по канонам литературных мастерских: есть противоречивый герой и недостижимая цель, изнурительный путь к которой гарантирует ему внутреннюю трансформацию. Цель такая: получить аванс после двух недель работы мороженщиком.
Очень рад, что среди авторов журнала «Рембодлер» есть Сэм Пинк. За писателем закрепилась слава певца прожиточного минимума: временные работы, съемные квартиры, мятые пачки сигарет — эти истории о людях без запаса прочности; людях с микрухой и людях с мокрухой. Как можно догадаться, в них мало цинизма, но много хрупкой человечности. Еще одна догадка: читают эту прозу люди совершенно другого круга, те, кто не берет микрух.
Пинк говорит, что ему трудно вообразить что-то вне собственного опыта. Поэтому в рассказах реальные люди и ситуации. Это вопрос точности и морали, объясняет он: «Я могу говорить только за себя, а люди, которые попадают в мой мир, говорят со мной, а не с кем-то другим».
Рассказывая о Сэме Пинке, легко скатиться в клише и представить его классическим литературным аутсайдером, антиписателем и борцом за честную жизнь. Самого автора антипозиция в литературе настораживает: «Если ты пишешь стихи, будь гребаным поэтом, черт возьми. Я хочу есть пироги, испеченные пекарями, слушать музыку музыкантов, смотреть бои боксеров; я хочу, чтобы то, что я читаю, было написано писателем <…> Представь, кто-то собирается починить тебе электричество и говорит: «Чувак, я терпеть не могу электриков, уж я-то не электрик».
Пинк не любит, когда его причисляют к какому-либо литературному движению. «Мой стиль — это результат моей личности», — говорит он. Рассказывая о Сэме Пинке, сложно обойти тему неразрывной связи текста и автора. Многие писатели и создатели контента пошли по этой дороге: превратили свою личность в содержание. Но когда автор становится тождественным тексту, в этой тотальной аутентичности кроется серьезная уязвимость — если кто-то решит скопировать твой стиль, он присваивает всего тебя.
Пять лет назад Сэм Пинк публично обрушился на писателя Шона Тора Конроу, автора книги «Fuccboi». По словам Пинка, Конроу украл не только его стиль и интонацию, но и идентичность. У Конроу престижное образование, в том числе Колумбийский университет — один из вузов Лиги плюща, связи в литературных кругах и в целом шикарная жизнь, но он пишет, будто вырос на улице. Это слова не с улицы, а из интернета, замечает Пинк. Конроу использует язык бедности и низовой работы в качестве карьерного ресурса.
Дело не в том, что от лица рабочего класса может писать только рабочий класс — могут все. Но Конроу выдает свой голос за естественный. Он продает издательству (фальшивую) искренность за 200 тыс. долларов. В своем эссе Пинк кипит от ярости и требует, чтобы его поняли: для него по-прежнему важно, чтобы писательство оставалось чем-то особенным и значимым, а не просто социальной игрой. Это можно понять. Сэм Пинк потратил 20 лет, шлифуя стиль, создавая свой мир. Он поставил на аутентичность все, что у него было, — и теперь, кроме нее, у него почти ничего не осталось. Но, согласитесь, это уже очень много.
Очень рад, что среди авторов журнала «Рембодлер» есть Сэм Пинк. За писателем закрепилась слава певца прожиточного минимума: временные работы, съемные квартиры, мятые пачки сигарет — эти истории о людях без запаса прочности; людях с микрухой и людях с мокрухой. Как можно догадаться, в них мало цинизма, но много хрупкой человечности. Еще одна догадка: читают эту прозу люди совершенно другого круга, те, кто не берет микрух.
Пинк говорит, что ему трудно вообразить что-то вне собственного опыта. Поэтому в рассказах реальные люди и ситуации. Это вопрос точности и морали, объясняет он: «Я могу говорить только за себя, а люди, которые попадают в мой мир, говорят со мной, а не с кем-то другим».
Рассказывая о Сэме Пинке, легко скатиться в клише и представить его классическим литературным аутсайдером, антиписателем и борцом за честную жизнь. Самого автора антипозиция в литературе настораживает: «Если ты пишешь стихи, будь гребаным поэтом, черт возьми. Я хочу есть пироги, испеченные пекарями, слушать музыку музыкантов, смотреть бои боксеров; я хочу, чтобы то, что я читаю, было написано писателем <…> Представь, кто-то собирается починить тебе электричество и говорит: «Чувак, я терпеть не могу электриков, уж я-то не электрик».
Пинк не любит, когда его причисляют к какому-либо литературному движению. «Мой стиль — это результат моей личности», — говорит он. Рассказывая о Сэме Пинке, сложно обойти тему неразрывной связи текста и автора. Многие писатели и создатели контента пошли по этой дороге: превратили свою личность в содержание. Но когда автор становится тождественным тексту, в этой тотальной аутентичности кроется серьезная уязвимость — если кто-то решит скопировать твой стиль, он присваивает всего тебя.
Пять лет назад Сэм Пинк публично обрушился на писателя Шона Тора Конроу, автора книги «Fuccboi». По словам Пинка, Конроу украл не только его стиль и интонацию, но и идентичность. У Конроу престижное образование, в том числе Колумбийский университет — один из вузов Лиги плюща, связи в литературных кругах и в целом шикарная жизнь, но он пишет, будто вырос на улице. Это слова не с улицы, а из интернета, замечает Пинк. Конроу использует язык бедности и низовой работы в качестве карьерного ресурса.
Дело не в том, что от лица рабочего класса может писать только рабочий класс — могут все. Но Конроу выдает свой голос за естественный. Он продает издательству (фальшивую) искренность за 200 тыс. долларов. В своем эссе Пинк кипит от ярости и требует, чтобы его поняли: для него по-прежнему важно, чтобы писательство оставалось чем-то особенным и значимым, а не просто социальной игрой. Это можно понять. Сэм Пинк потратил 20 лет, шлифуя стиль, создавая свой мир. Он поставил на аутентичность все, что у него было, — и теперь, кроме нее, у него почти ничего не осталось. Но, согласитесь, это уже очень много.
🔥61❤44👍5👏4🗿2❤🔥1🐳1
Прочитал в журнале The Economist об одном из лучших поводов для летнего фестиваля. Жители города Остин в Техасе уже больше 60 лет празднуют день рождения Иа-Иа. По описанию это классический городской фестиваль — он проходит в парке с живой музыкой, маркетом, детской зоной и так далее.
Как уточняет Википедия, фестиваль в честь «хронически депрессивного осла» проходит в последнюю субботу апреля (Милн в своей книге не указывает ни число, ни месяц). В парке Иствудс, где начинался фестиваль с подачи местных хиппи, установлена скульптура осла. Позже праздник перебрался в более просторное место. День рождения Иа-Иа каждый год празднуют тысячи человек.
«Почему кого-либо за пределами Остина должен волновать этот праздник?», — спрашивает The Economist.
Есть две причины:
Это событие напоминает о том, что города, как и люди, обладают духом. Неофициальный слоган города: «Сохраним Остин странным».
Вторая: Иа-Иа, «хронически депрессивный осел», — лучший персонаж, которого когда-либо создал Милн.
Как уточняет Википедия, фестиваль в честь «хронически депрессивного осла» проходит в последнюю субботу апреля (Милн в своей книге не указывает ни число, ни месяц). В парке Иствудс, где начинался фестиваль с подачи местных хиппи, установлена скульптура осла. Позже праздник перебрался в более просторное место. День рождения Иа-Иа каждый год празднуют тысячи человек.
«Почему кого-либо за пределами Остина должен волновать этот праздник?», — спрашивает The Economist.
Есть две причины:
Это событие напоминает о том, что города, как и люди, обладают духом. Неофициальный слоган города: «Сохраним Остин странным».
Вторая: Иа-Иа, «хронически депрессивный осел», — лучший персонаж, которого когда-либо создал Милн.
The Economist
Celebrating one of literature’s greatest pessimists
Why Texans throw a birthday party for Eeyore—and everyone else should, too
❤73🔥11❤🔥4👍2⚡1🤩1
Что делает искусство великим: эхо
Публицист и бывший сотрудник компании Palantir Набил Куреши опубликовал эссе «Что делает искусство великим?». Куреши — технарь (и большой поклонник Шекспира) — подходит к вопросу тоже технически: пытается разобраться, что особенного в большом искусстве с точки зрения структуры, приемов и техники, что отличает его от посредственного и что пока не под силу воспроизвести алгоритмам.
Есть в тексте раздел, который называется «Эхо». Куреши имеет в виду систему внутренних перекличек: «Детали великих произведений искусства так или иначе связаны, они согласуются на нескольких уровнях».
Многие знакомы с поверхностными способами этого эффекта: рифма, например, связывает разные строки стихотворения не через смысл, а через звук, но она создает ощущение единого целого. То же самое с ассонансом и другими эффектами. Одна сцена может отзываться в другой. Предмет появляется снова, но уже в новом контексте. Звук или образ может показаться случайным, потом он повторяется, потом оказывается частью глубокой структуры.
В настоящем искусстве элементы накладываются один на другой, создавая произведения поразительной сложности. В результате изменение любого отдельного слова нарушит целостность всего текста.
Концепцию «эха» Куреши взял из труда архитектора Кристофера Александера «Природа порядка». Александер написал четырехтомник, где исследует связь между архитектурой и устройством мироздания.
Эхо у Александера — одно из 15 фундаментальных структурных свойств, которые создают ощущение целостности и в архитектуре, и в жизни. Вот что пишет Александер: «В ходе изучения вещей, обладающих глубокой жизненной силой, я обнаружил, что почти всегда есть одна необходимая характеристика, которую трудно точно описать, но которая имеет решающее значение. Между элементами есть глубокое сходство — семейное сходство — настолько глубокое, что кажется, что все взаимосвязано, и все же не совсем понятно, что вызывает этот эффект».
Александер приводит примеры из природы. У лилии характерные изгибы и тонкие пропорции формируются процессами роста в каждом элементе. Поэтому стебли, края лепестков, тычинки и другие части имеют близкие пропорции и сочетания углов. «Мы чувствуем эхо внутри одной системы» (я немного почитал первый том «The Phenomenon of Life» — книга очень любопытная).
Вернемся к Куреши. Набоков в «Лекциях по зарубежной литературе» пишет, что «Анна Каренина» наполнена железнодорожными образами. (Куреши не развивает эту тему, но у самого Набокова все книги пронизаны этим приемом — на фонетическом, смысловом, структурном уровне; «хороший читатель — это перечитыватель»). В «Превращении» Кафки часто встречается число три. Критик Стивен Бут считает, что Шекспир был склонен к аллитерационным повторениям слов, отсылающих к частям тела. В «Гамлете» ухо и варианты этого слова встречаются 84 раза.
Символы, разбросанные по всему произведению, создают дополнительную целостность, такую же, какую вы видите, когда смотрите на красивое дерево или травянистое поле — все кажется «правильным».
Эти отголоски не должны быть слишком очевидными — рифмы в неумелых руках часто звучат по-детски. Они должны быть неожиданными и многочисленными. Это очень сложно сделать, и это отчасти объясняет, почему ИИ не умеет создавать выдающиеся тексты, говорит Куреши. Нужно не только находить точные и неожиданные способы удивить читателя, но и следить за тем, чтобы множество закономерностей согласовывались между собой. Искусство становится живым, когда его внутренние части резонируют друг с другом.
Публицист и бывший сотрудник компании Palantir Набил Куреши опубликовал эссе «Что делает искусство великим?». Куреши — технарь (и большой поклонник Шекспира) — подходит к вопросу тоже технически: пытается разобраться, что особенного в большом искусстве с точки зрения структуры, приемов и техники, что отличает его от посредственного и что пока не под силу воспроизвести алгоритмам.
Есть в тексте раздел, который называется «Эхо». Куреши имеет в виду систему внутренних перекличек: «Детали великих произведений искусства так или иначе связаны, они согласуются на нескольких уровнях».
Многие знакомы с поверхностными способами этого эффекта: рифма, например, связывает разные строки стихотворения не через смысл, а через звук, но она создает ощущение единого целого. То же самое с ассонансом и другими эффектами. Одна сцена может отзываться в другой. Предмет появляется снова, но уже в новом контексте. Звук или образ может показаться случайным, потом он повторяется, потом оказывается частью глубокой структуры.
В настоящем искусстве элементы накладываются один на другой, создавая произведения поразительной сложности. В результате изменение любого отдельного слова нарушит целостность всего текста.
Концепцию «эха» Куреши взял из труда архитектора Кристофера Александера «Природа порядка». Александер написал четырехтомник, где исследует связь между архитектурой и устройством мироздания.
Эхо у Александера — одно из 15 фундаментальных структурных свойств, которые создают ощущение целостности и в архитектуре, и в жизни. Вот что пишет Александер: «В ходе изучения вещей, обладающих глубокой жизненной силой, я обнаружил, что почти всегда есть одна необходимая характеристика, которую трудно точно описать, но которая имеет решающее значение. Между элементами есть глубокое сходство — семейное сходство — настолько глубокое, что кажется, что все взаимосвязано, и все же не совсем понятно, что вызывает этот эффект».
Александер приводит примеры из природы. У лилии характерные изгибы и тонкие пропорции формируются процессами роста в каждом элементе. Поэтому стебли, края лепестков, тычинки и другие части имеют близкие пропорции и сочетания углов. «Мы чувствуем эхо внутри одной системы» (я немного почитал первый том «The Phenomenon of Life» — книга очень любопытная).
Вернемся к Куреши. Набоков в «Лекциях по зарубежной литературе» пишет, что «Анна Каренина» наполнена железнодорожными образами. (Куреши не развивает эту тему, но у самого Набокова все книги пронизаны этим приемом — на фонетическом, смысловом, структурном уровне; «хороший читатель — это перечитыватель»). В «Превращении» Кафки часто встречается число три. Критик Стивен Бут считает, что Шекспир был склонен к аллитерационным повторениям слов, отсылающих к частям тела. В «Гамлете» ухо и варианты этого слова встречаются 84 раза.
Символы, разбросанные по всему произведению, создают дополнительную целостность, такую же, какую вы видите, когда смотрите на красивое дерево или травянистое поле — все кажется «правильным».
Эти отголоски не должны быть слишком очевидными — рифмы в неумелых руках часто звучат по-детски. Они должны быть неожиданными и многочисленными. Это очень сложно сделать, и это отчасти объясняет, почему ИИ не умеет создавать выдающиеся тексты, говорит Куреши. Нужно не только находить точные и неожиданные способы удивить читателя, но и следить за тем, чтобы множество закономерностей согласовывались между собой. Искусство становится живым, когда его внутренние части резонируют друг с другом.
❤79🔥25🗿5❤🔥4👍3👎1
Второй номер журнала «Рембодлер» вышел
Получили вчера тираж из типографии, эти два дня запаковываем и отправляем предзаказы. Рассчитываем отправить все сегодня-завтра, география посылок широкая — от Благовещенска до Мурманска.
Завезли в Кооператив Черный (в черном конверте, черный журнал), напомню адрес: Лялин переулок 5, стр 1. — для всех, кто выбирал самовывоз.
Радует, что очень много повторных покупок: те, кто заказывал первый номер, берут и второй. Спасибо вам за добрые слова!
До конца недели журналы появятся в московских магазинах: «Фаланстер», «Поляндрия Letters», «Primus Versus», «Пиотровский»
На следующей неделе — в Петербурге: «Подписные издания», «Все свободны». В это же время или чуть позже — в новосибирской «Карте мира» и других магазинах. Список будет обновляться.
Пока много хлопот, но они, что скрывать, приятные
Получили вчера тираж из типографии, эти два дня запаковываем и отправляем предзаказы. Рассчитываем отправить все сегодня-завтра, география посылок широкая — от Благовещенска до Мурманска.
Завезли в Кооператив Черный (в черном конверте, черный журнал), напомню адрес: Лялин переулок 5, стр 1. — для всех, кто выбирал самовывоз.
Радует, что очень много повторных покупок: те, кто заказывал первый номер, берут и второй. Спасибо вам за добрые слова!
До конца недели журналы появятся в московских магазинах: «Фаланстер», «Поляндрия Letters», «Primus Versus», «Пиотровский»
На следующей неделе — в Петербурге: «Подписные издания», «Все свободны». В это же время или чуть позже — в новосибирской «Карте мира» и других магазинах. Список будет обновляться.
Пока много хлопот, но они, что скрывать, приятные
❤94🔥34❤🔥6👏4
Вычитал интересную историю у Кайла Чейки в Нью-Йоркере. Дизайнер и художница Кристин Тайлер Хилл, живущая в небольшом городке Берлингтоне, стала подрабатывать регулировщиком дорожного движения. Она устала от работы за компьютером и захотела стать ближе к людям, живущим по соседству. Тем более новых клиентов стало тяжелее найти, отчасти из-за развития ИИ (Хилл пошла в регулировщики более двух лет назад, за этот период ИИ поменял рынок дизайна).
Она стала публиковать в инстаграме (запрещен в РФ) мини-комиксы о своем окружении — холодной погоде, соседях, переполненных мусорных баках. Людям это понравилось, и в январе 2026 года Хилл запустила ежемесячный печатный бюллетень (на фото) «The Cloud Report», «посвященный ничему и всему на свете». Он завирусился в тиктоке и теперь художница рассылает его трем тысячам человек (плохо представляю, как это она делает), в том числе за границу.
Чейка в статье этим примером иллюстрирует, во-первых, спрос на ручной труд в эпоху ИИ. Во-вторых, тренд на наивный дизайн (писал про него). «Может показаться, что это [The Cloud Report] сделан довольно грубо или даже нарисован от руки, но это намеренно — я стараюсь создать что-то, что действительно выглядит так, будто это сделал человек», — говорит она.
ИИ заполнил рынок идеальными изображениями, живые дизайнеры ушли в другую крайность — нарочитую небрежность, неряшливость. Статья Чейки называется «Бунт против ИИ в стиле Lo-Fi», в ней он приводит множество похожих кейсов.
Нюанс в том, что ИИ может делать не только гладкие, отполированные изображения, а что угодно, и если попросить ИИ скопировать небрежный стиль — он это запросто сделает. Отличить небрежный человеческий рисунок от небрежного нечеловеческого будет не так просто. Машину все сложнее обыграть.
Она стала публиковать в инстаграме (запрещен в РФ) мини-комиксы о своем окружении — холодной погоде, соседях, переполненных мусорных баках. Людям это понравилось, и в январе 2026 года Хилл запустила ежемесячный печатный бюллетень (на фото) «The Cloud Report», «посвященный ничему и всему на свете». Он завирусился в тиктоке и теперь художница рассылает его трем тысячам человек (плохо представляю, как это она делает), в том числе за границу.
Чейка в статье этим примером иллюстрирует, во-первых, спрос на ручной труд в эпоху ИИ. Во-вторых, тренд на наивный дизайн (писал про него). «Может показаться, что это [The Cloud Report] сделан довольно грубо или даже нарисован от руки, но это намеренно — я стараюсь создать что-то, что действительно выглядит так, будто это сделал человек», — говорит она.
ИИ заполнил рынок идеальными изображениями, живые дизайнеры ушли в другую крайность — нарочитую небрежность, неряшливость. Статья Чейки называется «Бунт против ИИ в стиле Lo-Fi», в ней он приводит множество похожих кейсов.
Нюанс в том, что ИИ может делать не только гладкие, отполированные изображения, а что угодно, и если попросить ИИ скопировать небрежный стиль — он это запросто сделает. Отличить небрежный человеческий рисунок от небрежного нечеловеческого будет не так просто. Машину все сложнее обыграть.
❤72⚡12💔11🤔5
Историк литературы Лора Макграт предложила понятие «корпоративный вкус» после того, как провела интервью с 28 литературными агентами. Макграт говорит, что агенты калибруют свои эстетические суждения, чтобы предвидеть требования рынка и реагировать на них. За годы работы грань между чуйкой и вкусом размывается: агенты искренне любят книги, у которых выше шансы стать бестселлерами.
Это один из примеров того, что вкус не существует вне контекста. Литкритик Дэн Синикин считает, что чистого эстетического высказывания в принципе не бывает. Вкус, по Синикину, — это что-то вроде тележки, из центра которой тянутся разные стрелки в учебнике по физике, он всегда находится под действием самых разных сил.
Одна из самых массивных стрелок, если дальше пользоваться этой аналогией, — это политические предпочтения. Многим приходится нелегко с авторами, у которых противоположная политическая позиция, тем более, если она явно проявлена в произведении. И наоборот: эта же сила заставляет некоторых людей слушать, например, рэпера Рича или последние альбомы группы «Ногу свело», а некоторых членов жюри голосовать за определенные книги и фильмы. Разница между оскароносными фильмами и альбомами «Ногу свело» огромна, но любовь к тому или другому может быть проявлением политического вкуса: люди действительно верят в силу этого искусства.
Еще одна сила, которая тянет человека — это позиция в борьбе демократического и элитарного. Есть мнение, что если люди читают книги, то это уже хорошо, а вопрос какие книги — второстепенный. С этой точки зрения критики, которые объявляют какие-то книги «плохими», защищают не качество, а свой культурный статус, создают иерархию (у Бурдье есть целая книга по этому поводу). Противники этой позиции уверены, что качество можно и нужно оценивать — есть понятные критерии: сложность формы, точность языка и так далее.
Есть множество других обстоятельств: на вкус человека влияет его должность, социальный круг, позиция издательства/редакции, где он работает, корпоративные цели и финансовые обязательства. Редактор крупного издательства менее свободен в оценках, чем редактор небольшого и независимого. Блогер-андердог свободнее литературного критика. Но и блогер, и независимый издатель тоже участвуют в этой игре, им — некоторым из них — приходится противостоять мейнстриму, существует давление социального круга. Опять же есть культурный схизмогенез — вкус одних людей формируется в противовес другим. А еще история личных взаимоотношений и сотня других факторов.
Все это не новости, но от этого не легче: постоянно приходится тратить силы, раскладывая на составляющие то или иное высказывание, особенно такое, с которым не согласен: где в нем чистое ядро, а где дополнительные слои (внутренний Бурдье качает головой: а не хочешь ли ты заработать очков, пытаясь анализировать анализ, изображая позицию над схваткой?). Занятие бесполезное, потому что никакого чистого ядра нет, вкус неразрывен, он формируется под давлением.
И тем не менее, существуют вещи, которые можно контролировать, влияния, которых можно избегать. Где-то здесь проходит и линия разлома между профессиональной критикой и непрофессиональной — у первой в кодексе прописано быть непредвзятой. Хороший критик не только может глубоко анализировать произведение, он постоянно защищает свободу своего высказывания, в том числе от политического и корпоративного влияния. И независимо от формальной должности существуют люди, читая и слушая которых не приходит в голову доставать спектроскоп — за долгие годы работы (внутренней не меньше, уверен, чем внешней) они заслужили доверие. В последнее время все чаще ловлю себя на мысли — как же здорово, что такие люди есть — собственно, ради этой фразы я и писал этот длинный пост.
Это один из примеров того, что вкус не существует вне контекста. Литкритик Дэн Синикин считает, что чистого эстетического высказывания в принципе не бывает. Вкус, по Синикину, — это что-то вроде тележки, из центра которой тянутся разные стрелки в учебнике по физике, он всегда находится под действием самых разных сил.
Одна из самых массивных стрелок, если дальше пользоваться этой аналогией, — это политические предпочтения. Многим приходится нелегко с авторами, у которых противоположная политическая позиция, тем более, если она явно проявлена в произведении. И наоборот: эта же сила заставляет некоторых людей слушать, например, рэпера Рича или последние альбомы группы «Ногу свело», а некоторых членов жюри голосовать за определенные книги и фильмы. Разница между оскароносными фильмами и альбомами «Ногу свело» огромна, но любовь к тому или другому может быть проявлением политического вкуса: люди действительно верят в силу этого искусства.
Еще одна сила, которая тянет человека — это позиция в борьбе демократического и элитарного. Есть мнение, что если люди читают книги, то это уже хорошо, а вопрос какие книги — второстепенный. С этой точки зрения критики, которые объявляют какие-то книги «плохими», защищают не качество, а свой культурный статус, создают иерархию (у Бурдье есть целая книга по этому поводу). Противники этой позиции уверены, что качество можно и нужно оценивать — есть понятные критерии: сложность формы, точность языка и так далее.
Есть множество других обстоятельств: на вкус человека влияет его должность, социальный круг, позиция издательства/редакции, где он работает, корпоративные цели и финансовые обязательства. Редактор крупного издательства менее свободен в оценках, чем редактор небольшого и независимого. Блогер-андердог свободнее литературного критика. Но и блогер, и независимый издатель тоже участвуют в этой игре, им — некоторым из них — приходится противостоять мейнстриму, существует давление социального круга. Опять же есть культурный схизмогенез — вкус одних людей формируется в противовес другим. А еще история личных взаимоотношений и сотня других факторов.
Все это не новости, но от этого не легче: постоянно приходится тратить силы, раскладывая на составляющие то или иное высказывание, особенно такое, с которым не согласен: где в нем чистое ядро, а где дополнительные слои (внутренний Бурдье качает головой: а не хочешь ли ты заработать очков, пытаясь анализировать анализ, изображая позицию над схваткой?). Занятие бесполезное, потому что никакого чистого ядра нет, вкус неразрывен, он формируется под давлением.
И тем не менее, существуют вещи, которые можно контролировать, влияния, которых можно избегать. Где-то здесь проходит и линия разлома между профессиональной критикой и непрофессиональной — у первой в кодексе прописано быть непредвзятой. Хороший критик не только может глубоко анализировать произведение, он постоянно защищает свободу своего высказывания, в том числе от политического и корпоративного влияния. И независимо от формальной должности существуют люди, читая и слушая которых не приходит в голову доставать спектроскоп — за долгие годы работы (внутренней не меньше, уверен, чем внешней) они заслужили доверие. В последнее время все чаще ловлю себя на мысли — как же здорово, что такие люди есть — собственно, ради этой фразы я и писал этот длинный пост.
❤73🔥23👍9🙏3❤🔥1
Интересная статистика — WSJ пишет, что продажи серьезного нон-фикшна в США падают. Издатели говорят, что папины книги (dad books) — вымирающий вид. Папины — потому что эти книги читают в основном мужчины и это был самый популярный подарок на День отца в США: книги о каком-нибудь малоизвестном эпизоде Второй мировой войны, истории кораблекрушений, биографии президентов и пр.
Продажи нон-фикшна падают четыре года подряд, сейчас это наиболее проблемный сегмент рынка печатных книг. За год (на момент 9 мая) продажи просели на 9%, а категория книг о политике и текущих событиях — на 19%. Некоторые категории — мемуары знаменитостей, религиозные книги — пользуются спросом, но «серьезная» научпоп литература (бизнес, экономика, биографии) испытывает кризис.
«Это кардинальные перемены, люди должны очнуться и понять, что мы живем в новом мире, — говорит бывший генеральный директор Simon & Schuster Джонатан Карп.
Основная причина — изменение медиапотребления. Люди получают те же истории через подкасты, ютьюб-ролики, сабстэк-рассылки и документалки.
«Когда мы проводим внутренние совещания по этой проблеме, все всегда сводится к подкастам», — говорит издатель Harper Group Джонатан Бернхэм. Вслед за продажами сократились и гонорары авторам.
Гендиректор Barnes & Noble Джеймс Даунт объясняет снижение продаж серьезного нон-фикшна тем, что повседневные события отнимают все его внимание: «Сейчас мир невероятно интересен, и когда что-то происходит, читатель научно-популярной литературы вместо книги читает новости».
Продажи нон-фикшна падают четыре года подряд, сейчас это наиболее проблемный сегмент рынка печатных книг. За год (на момент 9 мая) продажи просели на 9%, а категория книг о политике и текущих событиях — на 19%. Некоторые категории — мемуары знаменитостей, религиозные книги — пользуются спросом, но «серьезная» научпоп литература (бизнес, экономика, биографии) испытывает кризис.
«Это кардинальные перемены, люди должны очнуться и понять, что мы живем в новом мире, — говорит бывший генеральный директор Simon & Schuster Джонатан Карп.
Основная причина — изменение медиапотребления. Люди получают те же истории через подкасты, ютьюб-ролики, сабстэк-рассылки и документалки.
«Когда мы проводим внутренние совещания по этой проблеме, все всегда сводится к подкастам», — говорит издатель Harper Group Джонатан Бернхэм. Вслед за продажами сократились и гонорары авторам.
Гендиректор Barnes & Noble Джеймс Даунт объясняет снижение продаж серьезного нон-фикшна тем, что повседневные события отнимают все его внимание: «Сейчас мир невероятно интересен, и когда что-то происходит, читатель научно-популярной литературы вместо книги читает новости».
The Wall Street Journal
Dad Books Are a Dying Breed
Print sales of “serious” nonfiction are in serious decline, and publishers think the reason is the smorgasbord of podcasts and other new media their male readers are devouring.
🔥32💯16💔14❤7👍6🤔6👎1
Не раз замечал, что когда человек много читает Платонова, то непроизвольно начинает даже в повседневной речи использовать этот избыточный, вывернутый язык. Говорит, например, не «они суетятся», «они суетятся без пользы, показывая свою готовность к любому усердию». Не «спи», а «ты спи, закрой глаза кожей и спи» и так далее.
Книга Антона Ермолина «Поэма будущих пролетарских снов» вся написана таким языком, она посвящена Платонову и глубоко стилизована под его прозу. Если вы любите Платонова, читать ее — чистое удовольствие, тем более, что она не сводится к банальному подражанию, Ермолин и сам по себе достойный писатель. Книга — в шорт-листе премии «Лицей», спасибо Ridero, что в этом году снова позвали в жюри блогерской номинации.
Это производственная фантасмагория — цикл сюжетов, которые разворачиваются вокруг большого завода. Герои устраивают сеть бань в цеховых подпольях, проваливаются в станки и становятся механизмами, летают на экстра-мухе по микромиру и вообще постоянно находятся где-то снаружи всех измерений, а сквозь них проникают тайком звуки, взгляды, ножи и пули. Это книга о том, как труд переделывает человека в великую силу; ода метафизике и метаматериаловедению.
В центре сюжета — война. Из локальной она перерастает в экзистенциальную борьбу «с Сатаной», до завода долетают дроны, власть берут неандертальцы с большими затылками. Теперь здесь на китайских станках собирают снаряды, а на проходной толпятся хлюпики, пришедшие за бронью от призыва. Есть выдающаяся сцена, когда неандертальцы выселяют одного из героев «дурацкого Алексеича» из подвала, чтобы установить там еще одну производственную линию. Они пьют предложенный им самодельный чай: он хорош, но неуместен. Не время для вкусного чая. «Нури сейчас нужней, горечь его обволакивает рябиною и вязнет, как вязнет во рту юрьевская груша в детстве».
Над героями висит тягучая земная обусловленность. Каждый из них по-своему пытается сквозь нее прорваться — сбежать из горизонтальной необходимости в вертикальную свободную вечность. Например, так. Одна из героинь Наталья на все скопленные на ипотечный взнос деньги устраивает концерт на стадионе: «и все напивались, вытравливая накопленную усталость, и таскали Наталью на руках; и слышен был жуткий громкий дебош со стороны стадиона, смех, крикливые песни, и стемнело потом, и звездный космос освещал эту грандиозную пьянку». Многим знаком подобный прорыв.
Пожалуй, стоит оговориться — я был на этом стадионе. В журнале «Наш современник» сказано, что Антон Ермолин работает слесарем на челябинском заводе ЧКПЗ, я жил в этом же районе, там действительно рядом с проходной стадион. Ермолин же — важнейший участник литературной жизни Челябинска: он организовывает встречи и проводит мастер-классы. «Поэма будущих пролетарских снов» — странная, остроумная, очень человечная проза. Буду за Антона Ермолина болеть в этом году.
Книга Антона Ермолина «Поэма будущих пролетарских снов» вся написана таким языком, она посвящена Платонову и глубоко стилизована под его прозу. Если вы любите Платонова, читать ее — чистое удовольствие, тем более, что она не сводится к банальному подражанию, Ермолин и сам по себе достойный писатель. Книга — в шорт-листе премии «Лицей», спасибо Ridero, что в этом году снова позвали в жюри блогерской номинации.
Это производственная фантасмагория — цикл сюжетов, которые разворачиваются вокруг большого завода. Герои устраивают сеть бань в цеховых подпольях, проваливаются в станки и становятся механизмами, летают на экстра-мухе по микромиру и вообще постоянно находятся где-то снаружи всех измерений, а сквозь них проникают тайком звуки, взгляды, ножи и пули. Это книга о том, как труд переделывает человека в великую силу; ода метафизике и метаматериаловедению.
В центре сюжета — война. Из локальной она перерастает в экзистенциальную борьбу «с Сатаной», до завода долетают дроны, власть берут неандертальцы с большими затылками. Теперь здесь на китайских станках собирают снаряды, а на проходной толпятся хлюпики, пришедшие за бронью от призыва. Есть выдающаяся сцена, когда неандертальцы выселяют одного из героев «дурацкого Алексеича» из подвала, чтобы установить там еще одну производственную линию. Они пьют предложенный им самодельный чай: он хорош, но неуместен. Не время для вкусного чая. «Нури сейчас нужней, горечь его обволакивает рябиною и вязнет, как вязнет во рту юрьевская груша в детстве».
Над героями висит тягучая земная обусловленность. Каждый из них по-своему пытается сквозь нее прорваться — сбежать из горизонтальной необходимости в вертикальную свободную вечность. Например, так. Одна из героинь Наталья на все скопленные на ипотечный взнос деньги устраивает концерт на стадионе: «и все напивались, вытравливая накопленную усталость, и таскали Наталью на руках; и слышен был жуткий громкий дебош со стороны стадиона, смех, крикливые песни, и стемнело потом, и звездный космос освещал эту грандиозную пьянку». Многим знаком подобный прорыв.
Пожалуй, стоит оговориться — я был на этом стадионе. В журнале «Наш современник» сказано, что Антон Ермолин работает слесарем на челябинском заводе ЧКПЗ, я жил в этом же районе, там действительно рядом с проходной стадион. Ермолин же — важнейший участник литературной жизни Челябинска: он организовывает встречи и проводит мастер-классы. «Поэма будущих пролетарских снов» — странная, остроумная, очень человечная проза. Буду за Антона Ермолина болеть в этом году.
❤77👍19😁11❤🔥4
Довольно масштабно обновился проект «Слово Толстого», вчера был на презентации. Это «Социальная сеть Толстого»: там собраны люди, с которыми Толстой общался в разные периоды жизни. Что еще важнее — оцифрованы более 9000 фотографий писателя, изображения собраны из фондов музея, многие никогда не публиковались.
Дневники, письма тоже оцифрованы, но они появились на сайте раньше в сервисе «Календарь»: можно нажать на конкретный день и узнать, что о нем писали Николай Гусев (секретарь), Душан Маковицкий (врач), Софья Андреевна в своих дневниках и Толстой — в своих (или письмах). Иногда их версии событий расходятся.
«Социальная сеть» мне немного напомнила схемы в СПАРК Интерфаксе: журналисты знают, что этот сервис — трясина. Зайдешь на пять минут и очнешься через три часа — если позволят коллеги — изучающим выручку за третий квартал прошлого года компании «Вектор Гарант». Что, зачем — непонятно, все происходит, как в тумане. Здесь похожий эффект, но читать про людей интереснее.
Дневники, письма тоже оцифрованы, но они появились на сайте раньше в сервисе «Календарь»: можно нажать на конкретный день и узнать, что о нем писали Николай Гусев (секретарь), Душан Маковицкий (врач), Софья Андреевна в своих дневниках и Толстой — в своих (или письмах). Иногда их версии событий расходятся.
«Социальная сеть» мне немного напомнила схемы в СПАРК Интерфаксе: журналисты знают, что этот сервис — трясина. Зайдешь на пять минут и очнешься через три часа — если позволят коллеги — изучающим выручку за третий квартал прошлого года компании «Вектор Гарант». Что, зачем — непонятно, все происходит, как в тумане. Здесь похожий эффект, но читать про людей интереснее.
❤63😁16👍13❤🔥3
Когда в этом году объявляли шорт-лист премии «Лицей», напротив одного из авторов вместо города стояло: «Зона СВО». Автор — Кирилл Минин; это псевдоним, фотографии тоже нет. Эта строка многих насторожила, появились предположения, что книга попала в шорт-лист методом Симоньян: теперь понятно кто победит.
Поэтому от нее меньше всего ждешь текста, который с первых же страниц выглядит как злой и саркастичный репортаж изнутри армейского абсурда: бронежилеты выдают не всем, автомат на стрельбище не работает, вся учебка длится четыре часа, после чего людей отправляют на передовую.
Там хаос: стрекочут дроны, бьют танки, никто ничего не понимает. Вместо объяснений прилетает мина — прямо в человека, и его разносит по листьям и траве. Чудом выживший Минин после мясорубки тащит труп сослуживца («мертвые тяжелее живых»), пьет ржавую воду из батареи, а потом получает приказ возвращаться туда, откуда они только что отступили. После будет описано еще много ужасающих деталей, ближе к концу книги героя пытает военная полиция.
Книга Минина «Доброволец. Письма не о любви» вышла в редакции Прилепина «КПД» (издательство «АСТ») и вызвала скандал в лагере патриотической литературы. Ее обвиняли в том, что она антивоенная и деморализует дух солдат.
По форме «Доброволец» — исповедальная окопная проза, восходящая скорее к Селину, чем к Ремарку. Мне не кажется эта книга антивоенной в публицистическом смысле — едва ли кто-то мыслит войну принципиально иначе. Да и подобные знания не конвертируются в политическую позицию. Но она и не провоенная, ее оптика — это взгляд сквозь стекла страха: война показана как беда, как физиологический ужас, она противоестественна для человека. Помимо художественного описания Минин регулярно проговаривает это вслух — никто не заслуживает войны. Обычно после этого ждешь каких-то «но», здесь их нет, они вынесены за скобки. Сложно считать эту книгу и независимым свидетельством — для этого у нее как минимум неподходящий заголовок. Минин — не наблюдатель, а доброволец — участник событий, который пытается объяснить себе свой выбор.
Если попробовать отложить в сторону статус книги и автора и посмотреть на роман по-бартовски, то это очень неровный, но талантливый текст, ему не нужна никакая протекция. Вот герой мерзнет, лежа на палете, и мечтает обнять бывшую девушку, которая скоро выйдет замуж. В этой фантазии у нее температура — чтобы ему было теплее. Мне кажется, это сильный образ и таких здесь достаточно.
Книга еще ждет своего психоаналитика — Минин тщательно воспроизводит десексуализированные отношения с девушками, он все время оказывается с ними пьяным, усталым или плачущим — и ищет в них не эротическую близость, а утешение, убежище. С самого начала у него путаются образы женщины и Родины, они смещаются и просвечивают друг через друга как в бреду (поэтому, например, финальный трюк с подменой писем уже не очень работает). Минин рассказывает классический сюжет: человек пытается справиться с внутренним расколом, помещая себя во внешний. Легче, понятно, не становится — один хаос не уравновешивает другой и его не объясняет.
Читать военную прозу нелегко по многим причинам. Я вряд ли взялся бы за этот роман, не будь он обязательным заданием. Тем не менее, я считаю, что это один из сильнейших текстов этого сезона «Лицея». Здесь слишком много предельных состояний, которые описаны без нажима и заглавных букв: холод, страх, боль, отчаяние, тоска по человеческому, смерть. Показано все это с критически близкой почти невозможной дистанции, как поется в одной песне: лежи и смотри, как горлом идет любовь.
Поэтому от нее меньше всего ждешь текста, который с первых же страниц выглядит как злой и саркастичный репортаж изнутри армейского абсурда: бронежилеты выдают не всем, автомат на стрельбище не работает, вся учебка длится четыре часа, после чего людей отправляют на передовую.
Там хаос: стрекочут дроны, бьют танки, никто ничего не понимает. Вместо объяснений прилетает мина — прямо в человека, и его разносит по листьям и траве. Чудом выживший Минин после мясорубки тащит труп сослуживца («мертвые тяжелее живых»), пьет ржавую воду из батареи, а потом получает приказ возвращаться туда, откуда они только что отступили. После будет описано еще много ужасающих деталей, ближе к концу книги героя пытает военная полиция.
Книга Минина «Доброволец. Письма не о любви» вышла в редакции Прилепина «КПД» (издательство «АСТ») и вызвала скандал в лагере патриотической литературы. Ее обвиняли в том, что она антивоенная и деморализует дух солдат.
По форме «Доброволец» — исповедальная окопная проза, восходящая скорее к Селину, чем к Ремарку. Мне не кажется эта книга антивоенной в публицистическом смысле — едва ли кто-то мыслит войну принципиально иначе. Да и подобные знания не конвертируются в политическую позицию. Но она и не провоенная, ее оптика — это взгляд сквозь стекла страха: война показана как беда, как физиологический ужас, она противоестественна для человека. Помимо художественного описания Минин регулярно проговаривает это вслух — никто не заслуживает войны. Обычно после этого ждешь каких-то «но», здесь их нет, они вынесены за скобки. Сложно считать эту книгу и независимым свидетельством — для этого у нее как минимум неподходящий заголовок. Минин — не наблюдатель, а доброволец — участник событий, который пытается объяснить себе свой выбор.
Если попробовать отложить в сторону статус книги и автора и посмотреть на роман по-бартовски, то это очень неровный, но талантливый текст, ему не нужна никакая протекция. Вот герой мерзнет, лежа на палете, и мечтает обнять бывшую девушку, которая скоро выйдет замуж. В этой фантазии у нее температура — чтобы ему было теплее. Мне кажется, это сильный образ и таких здесь достаточно.
Книга еще ждет своего психоаналитика — Минин тщательно воспроизводит десексуализированные отношения с девушками, он все время оказывается с ними пьяным, усталым или плачущим — и ищет в них не эротическую близость, а утешение, убежище. С самого начала у него путаются образы женщины и Родины, они смещаются и просвечивают друг через друга как в бреду (поэтому, например, финальный трюк с подменой писем уже не очень работает). Минин рассказывает классический сюжет: человек пытается справиться с внутренним расколом, помещая себя во внешний. Легче, понятно, не становится — один хаос не уравновешивает другой и его не объясняет.
Читать военную прозу нелегко по многим причинам. Я вряд ли взялся бы за этот роман, не будь он обязательным заданием. Тем не менее, я считаю, что это один из сильнейших текстов этого сезона «Лицея». Здесь слишком много предельных состояний, которые описаны без нажима и заглавных букв: холод, страх, боль, отчаяние, тоска по человеческому, смерть. Показано все это с критически близкой почти невозможной дистанции, как поется в одной песне: лежи и смотри, как горлом идет любовь.
7💔103👍29🕊17❤12👎4🤔3😢3😁2🗿2
Прочитал историю популярной писательницы Исабель Альенде (продано более 80 млн книг). Двоюродный брат ее отца — бывший президент Чили Сальвадор Альенде. Его убили в 1973 году в результате военного переворота, к власти пришел Аугусто Пиночет. Исабель продолжала жить в стране, писать сатирические колонки для феминистского журнала и вести юмористическую программу на ТВ. Потом она начала укрывать политических беженцев в своем доме и даже помогать им перебираться через стены иностранных посольств.
В 1975 году после угроз она сбежала в Венесуэлу и устроилась там администратором в школе. 8 января 1981 года ей позвонили и сказали, что её дедушка в Чили умирает. Она не могла вернуться, чтобы навестить его, поэтому начала писать ему длинное письмо, которое позже превратилось в ее первый бестселлер «Дом духов».
Как ни странно, это история про творческий метод: с тех пор Исабель Альенде начинает писать свои книги именно 8 января. Не обязательно каждый год — в среднем на одну книгу уходит полтора года. У нее вышло порядка 30 книг. Сейчас ей 83 года, и она продолжает писать.
У Альенде есть четкий ритуал: 7 января она убирает всё, что связано с предыдущей книгой, расставляет фотографии родных, кладет книгу Пабло Неруды под компьютер — вдруг вдохновение проникает в мир через осмос и сразу попадет в машину? С 8 января она изолируется. Работает в стерильно белом кабинете (+ подушка с принтом Антонио Бандераса) и не разрешает никому входить.
Ритуал Альенде — классический механизм добровольного самоограничения (commitment device), пишет Дэвид Эпштейн. Виктор Гюго прятал штаны, чтобы у него не было соблазна переодеться и выйти на улицу во время работы. Эпштейн приводит такую статистику: в 2002 году офисный работник переключался между задачами каждые три минуты, в 2012 году — каждые 75 секунд, в 2022 году — каждые 45 секунд. Создать что-то глубокое и осмысленное при таком режиме почти нереально. Психолог Глория Марк называет это «постоянным, постоянным многозадачным сумасшествием».
В 1975 году после угроз она сбежала в Венесуэлу и устроилась там администратором в школе. 8 января 1981 года ей позвонили и сказали, что её дедушка в Чили умирает. Она не могла вернуться, чтобы навестить его, поэтому начала писать ему длинное письмо, которое позже превратилось в ее первый бестселлер «Дом духов».
Как ни странно, это история про творческий метод: с тех пор Исабель Альенде начинает писать свои книги именно 8 января. Не обязательно каждый год — в среднем на одну книгу уходит полтора года. У нее вышло порядка 30 книг. Сейчас ей 83 года, и она продолжает писать.
У Альенде есть четкий ритуал: 7 января она убирает всё, что связано с предыдущей книгой, расставляет фотографии родных, кладет книгу Пабло Неруды под компьютер — вдруг вдохновение проникает в мир через осмос и сразу попадет в машину? С 8 января она изолируется. Работает в стерильно белом кабинете (+ подушка с принтом Антонио Бандераса) и не разрешает никому входить.
Ритуал Альенде — классический механизм добровольного самоограничения (commitment device), пишет Дэвид Эпштейн. Виктор Гюго прятал штаны, чтобы у него не было соблазна переодеться и выйти на улицу во время работы. Эпштейн приводит такую статистику: в 2002 году офисный работник переключался между задачами каждые три минуты, в 2012 году — каждые 75 секунд, в 2022 году — каждые 45 секунд. Создать что-то глубокое и осмысленное при таком режиме почти нереально. Психолог Глория Марк называет это «постоянным, постоянным многозадачным сумасшествием».
1❤111💯42💔16❤🔥5👍4
Неожиданно попалась под руку книга про мам-инфлюенсеров (которых почему-то чаще называют «мамочками») и их детей — тема, про которую до этого момента я вообще ничего не знал. Книга называется «Like, Follow, Subscribe», написала ее журналистка Фортеса Латифи. Интересна она как минимум по двум причинам: она ярко показывает, как технологии и системы монетизации влияют на контент и нарративы — и как они же вытаскивают самых темных демонов из глубин человеческой души.
Судя по книге, у мам-инфлюенсеров чудовищная репутация. Фортеcа Латифи не демонизирует их, а честно пытается разобраться, какая у них на деле жизнь: книга основана на сотнях интервью с детьми, родителями и экспертами. Но и у писательницы в какой-то момент сдают нервы.
Первые мамы-блогеры были революционерками. Начало нулевых — они писали в своих блогах о том, о чем было принято молчать: послеродовая депрессия, ненависть к мужьям, о том, «что делать, когда ты начинаешь — чуть-чуть, только иногда — жалеть о том, что стала матерью». Это был способ интеллектуального существования во время декрета. Никто тогда не предполагал, что за это могут платить деньги.
А потом пришел инстаграм (признан в РФ экстремистским): глубокие размышления оказались не нужны, людей привлекала эстетичная картинка. Появилась системная монетизация и спонсорские посты. Бежевые мамы стали бежевыми, потому что невозможно монетизировать «все это дерьмо», как говорит одна из героинь книги о ранних искренних блогах. Инстаграм-инфлюенсеры теперь могли зарабатывать сотни тысяч долларов, семья превратилась в бизнес-проект с наемными редакторами.
Произошло радикальное смещение — в ранних блогах героинями контента были матери, в инстаграме больше лайков получали дети. Теперь они стали главными героями постов. Но чтобы получать большие деньги, дети должны вести себя как нужно. Латифи описывает систему эксплуатации детей, когда игры и реальные моменты из жизни реконструируются ради нужного кадра. Детей шантажируют и подкупают. Дети становятся активом, еще не родившись: мамы делают рекламные интеграции во время беременности.
Также работал и ютьюб: родители поняли, что ролики могут приносить больше денег, чем обычная работа, и стали уходить из офисов, чтобы стать продюсерами своих детей. Латифи показывает, как меняется атмосфера в семье: когда ролики не набирают нужного количества лайков и просмотров, взрослые начинают злиться на родных. Детей могут травить в школе, потому что каждый может посмотреть ролики с их участием — как, например, их приучали к горшку в детстве.
Пора сделать оговорку, что апелляция к страданиям детей — запрещенный во всем мире прием. Да и книга Фортеcы Латифи — не повод для моральной паники, она рассматривает проблему системно, это я сперва пересказываю жуткое.
Так вот, пожалуй, самое страшное — это момент, когда мамочки поняли, что лучше всего заходят посты, где ребенок страдает. Это, например, может быть разбитый нос или сломанная рука. Блогеры объясняют это эффектом rubbernecking — непреодолимым желанием смотреть на автомобильную аварию. Так начинают появляться видео из больниц с названием «12-летнему ребенку нужна экстренная операция в полночь», в котором мама снимает приходящего в сознание сына после анестезии.
Иногда родители используют кликбейт. Например, видео с плачущим ребенком «Наш первый питомец умер» набрало 34 миллиона просмотров. В этой семье была собака и все думали, что умерла она, потом оказалось, что ролик про золотую рыбку.
Латифи пересказывает еще один видеоролик. У четырехлетнего мальчика приступ, ему тяжело дышать. Отец снимает, как у него синеют губы. Мать начинает паниковать и просит позвонить его по номеру 911. Да-да, говорит он и отходит чуть дальше, чтобы увеличить угол обзора — теперь в кадр попадает плачущая сестра. «Пожалуйста, звони в 911», — повторяет мать. Отец снимает на телефон, но вместо того, чтобы набрать неотложку, спрашивает на камеру у жены: «Где твой телефон?». «Звони в 911!», — в третий раз повторяет она. После этого видео, наконец, прерывается.
Судя по книге, у мам-инфлюенсеров чудовищная репутация. Фортеcа Латифи не демонизирует их, а честно пытается разобраться, какая у них на деле жизнь: книга основана на сотнях интервью с детьми, родителями и экспертами. Но и у писательницы в какой-то момент сдают нервы.
Первые мамы-блогеры были революционерками. Начало нулевых — они писали в своих блогах о том, о чем было принято молчать: послеродовая депрессия, ненависть к мужьям, о том, «что делать, когда ты начинаешь — чуть-чуть, только иногда — жалеть о том, что стала матерью». Это был способ интеллектуального существования во время декрета. Никто тогда не предполагал, что за это могут платить деньги.
А потом пришел инстаграм (признан в РФ экстремистским): глубокие размышления оказались не нужны, людей привлекала эстетичная картинка. Появилась системная монетизация и спонсорские посты. Бежевые мамы стали бежевыми, потому что невозможно монетизировать «все это дерьмо», как говорит одна из героинь книги о ранних искренних блогах. Инстаграм-инфлюенсеры теперь могли зарабатывать сотни тысяч долларов, семья превратилась в бизнес-проект с наемными редакторами.
Произошло радикальное смещение — в ранних блогах героинями контента были матери, в инстаграме больше лайков получали дети. Теперь они стали главными героями постов. Но чтобы получать большие деньги, дети должны вести себя как нужно. Латифи описывает систему эксплуатации детей, когда игры и реальные моменты из жизни реконструируются ради нужного кадра. Детей шантажируют и подкупают. Дети становятся активом, еще не родившись: мамы делают рекламные интеграции во время беременности.
Также работал и ютьюб: родители поняли, что ролики могут приносить больше денег, чем обычная работа, и стали уходить из офисов, чтобы стать продюсерами своих детей. Латифи показывает, как меняется атмосфера в семье: когда ролики не набирают нужного количества лайков и просмотров, взрослые начинают злиться на родных. Детей могут травить в школе, потому что каждый может посмотреть ролики с их участием — как, например, их приучали к горшку в детстве.
Пора сделать оговорку, что апелляция к страданиям детей — запрещенный во всем мире прием. Да и книга Фортеcы Латифи — не повод для моральной паники, она рассматривает проблему системно, это я сперва пересказываю жуткое.
Так вот, пожалуй, самое страшное — это момент, когда мамочки поняли, что лучше всего заходят посты, где ребенок страдает. Это, например, может быть разбитый нос или сломанная рука. Блогеры объясняют это эффектом rubbernecking — непреодолимым желанием смотреть на автомобильную аварию. Так начинают появляться видео из больниц с названием «12-летнему ребенку нужна экстренная операция в полночь», в котором мама снимает приходящего в сознание сына после анестезии.
Иногда родители используют кликбейт. Например, видео с плачущим ребенком «Наш первый питомец умер» набрало 34 миллиона просмотров. В этой семье была собака и все думали, что умерла она, потом оказалось, что ролик про золотую рыбку.
Латифи пересказывает еще один видеоролик. У четырехлетнего мальчика приступ, ему тяжело дышать. Отец снимает, как у него синеют губы. Мать начинает паниковать и просит позвонить его по номеру 911. Да-да, говорит он и отходит чуть дальше, чтобы увеличить угол обзора — теперь в кадр попадает плачущая сестра. «Пожалуйста, звони в 911», — повторяет мать. Отец снимает на телефон, но вместо того, чтобы набрать неотложку, спрашивает на камеру у жены: «Где твой телефон?». «Звони в 911!», — в третий раз повторяет она. После этого видео, наконец, прерывается.
🤯81😱29❤24😢8🗿4👌2🌚2😍1💔1
Тем временем журналы «Рембодлер» доехали до всех магазинов, для удобства закреплю список:
▪️Москва: «Фаланстер», «Поляндрия Letters», «Primus Versus», «Пиотровский»
▪️Петербург: «Подписные издания», «Все свободны».
▪️Новосибирск: «Карта мира».
▪️Казань: Смена
▪️Екатеринбург (Верхняя Пышма): Книги и другие измерения
Появляются отзывы от книжного сообщества (читать их чертовски приятно):
Анастасия Шевченко:
«И как будто напрашивается вопрос из зала, зачем сейчас бумажные журналы, да еще и с эссе. Но, например, вчерашний именинник Бродский говорил: «литература в конечном счете есть хроника того, как накапливаются неприятности и как человек противостоит им». А толстые литературные журналы — дайджест этой хроники, реальный артефакт этого виртуального противостояния».
Екатерина Петрова:
«Если говорить о новых литературных журналах, которые появились в последнее время, — не беру старые издания с длинной историей и своей спецификой, — то, на мой взгляд, «Рембодлер» пока выглядит самым интересным и самым достойным проектом. Круто. И очень рада, что этот номер у меня теперь есть».
▪️Москва: «Фаланстер», «Поляндрия Letters», «Primus Versus», «Пиотровский»
▪️Петербург: «Подписные издания», «Все свободны».
▪️Новосибирск: «Карта мира».
▪️Казань: Смена
▪️Екатеринбург (Верхняя Пышма): Книги и другие измерения
Появляются отзывы от книжного сообщества (читать их чертовски приятно):
Анастасия Шевченко:
«И как будто напрашивается вопрос из зала, зачем сейчас бумажные журналы, да еще и с эссе. Но, например, вчерашний именинник Бродский говорил: «литература в конечном счете есть хроника того, как накапливаются неприятности и как человек противостоит им». А толстые литературные журналы — дайджест этой хроники, реальный артефакт этого виртуального противостояния».
Екатерина Петрова:
«Если говорить о новых литературных журналах, которые появились в последнее время, — не беру старые издания с длинной историей и своей спецификой, — то, на мой взгляд, «Рембодлер» пока выглядит самым интересным и самым достойным проектом. Круто. И очень рада, что этот номер у меня теперь есть».
❤55🔥8❤🔥3👏3
Люди устают от мира, где все объяснено
Это тезис из тренд-репорта The Unknown Unknowns 2026 компании Nextatlas. Компания ищет так называемые слабые сигналы — ранние культурные явления, которые еще не стали массовыми. Для этого она проводит семантический анализ, сравнивает новый сигнал с типичным языком категории. Замеряет динамику: если тема растет, ее считают важной. Все это делают нейросети. Компания также продает различные платформы для тренд-аналитики на базе ИИ.
С подобным контент-маркетингом нужно быть осторожным: скачаешь отчет один раз, потом компания будет отправлять тебе письма и подписывать их «с уважением к Вам и Вашему бизнесу». Под яркой формулировкой в отчете могут быть собраны совсем разные явления. При всех «но», мне кажется, тезис про meaning fatigue довольно любопытен.
Люди страдают от смысловой усталости — состояния, когда любой вопрос решается мгновенно, пишет Nextatlas. Гладкая коммуникация все больше становится товаром, поэтому внимание переключается на двусмысленность: нелинейные системы, загадочную эстетику, незавершенные нарративы. Люди скучают по усилию, которое они раньше тратили на поиск и раскрытие смысла.
Поэтому они тянутся к поэтической эстетике, поп-сюрреализму, метафорическим высказываниям — тому, где есть пространство для интерпретации. В 2025 году люди стали чаще искать «poetic», «hidden meaning», «ambiguity». Сильнее всего потребность в неоднозначности проявляется у зумеров. Области, где этот тренд ярче заметен: искусство и дизайн, графика, архитектура. В документе есть еще несколько рыночных кейсов, но они кажутся не очень убедительными.
Концепция, описанная в отчете, легко ложится на теорию расколдовывания мира. Последний этап был связан с распространением цифровых платформ и упором на большие данные — мир стал более прозрачным, но менее содержательным. Теперь новый этап расколдовывания — ИИ. Из мира пропадает аура, дистанция, загадка. Это вызывает культурное сопротивление.
Это тезис из тренд-репорта The Unknown Unknowns 2026 компании Nextatlas. Компания ищет так называемые слабые сигналы — ранние культурные явления, которые еще не стали массовыми. Для этого она проводит семантический анализ, сравнивает новый сигнал с типичным языком категории. Замеряет динамику: если тема растет, ее считают важной. Все это делают нейросети. Компания также продает различные платформы для тренд-аналитики на базе ИИ.
С подобным контент-маркетингом нужно быть осторожным: скачаешь отчет один раз, потом компания будет отправлять тебе письма и подписывать их «с уважением к Вам и Вашему бизнесу». Под яркой формулировкой в отчете могут быть собраны совсем разные явления. При всех «но», мне кажется, тезис про meaning fatigue довольно любопытен.
Люди страдают от смысловой усталости — состояния, когда любой вопрос решается мгновенно, пишет Nextatlas. Гладкая коммуникация все больше становится товаром, поэтому внимание переключается на двусмысленность: нелинейные системы, загадочную эстетику, незавершенные нарративы. Люди скучают по усилию, которое они раньше тратили на поиск и раскрытие смысла.
Поэтому они тянутся к поэтической эстетике, поп-сюрреализму, метафорическим высказываниям — тому, где есть пространство для интерпретации. В 2025 году люди стали чаще искать «poetic», «hidden meaning», «ambiguity». Сильнее всего потребность в неоднозначности проявляется у зумеров. Области, где этот тренд ярче заметен: искусство и дизайн, графика, архитектура. В документе есть еще несколько рыночных кейсов, но они кажутся не очень убедительными.
Концепция, описанная в отчете, легко ложится на теорию расколдовывания мира. Последний этап был связан с распространением цифровых платформ и упором на большие данные — мир стал более прозрачным, но менее содержательным. Теперь новый этап расколдовывания — ИИ. Из мира пропадает аура, дистанция, загадка. Это вызывает культурное сопротивление.
❤72⚡11🤔10🗿3❤🔥2👍2😢2
Несколько месяцев назад прогнозировал в колонке для Reminder падение прикладного нон-фикшна из-за развития ИИ, а тут писатель Тим Феррис, который занимается созданием такого нон-фикшна, заявляет: это уже произошло. Продажи его книг в 2025 году упали на 46%, в 2026 динамика усиливается — уже минус 57%. До этого книги Ферриса продавались стабильно и спустя десять лет после выпуска. Впервые продажи упали (-5%) в 2022 году — в год запуска ChatGPT.
Его литагент убежден, что причина именно в ИИ: «2025 год стал первым крупным падением, в 2026-м стало ещё хуже. Единственное реальное изменение за этот период — это скачок в развитии искусственного интеллекта».
Тим Феррис — гуру селф-хелпа, на русском выходили его книги «Как работать по 4 часа в неделю», «Совершенное тело за 4 часа», «4-часовой шеф-повар». Книги Ферриса — это практические инструкции, как улучшить свою жизнь.
Лучшим медиа для инструкций в 2019 году были книги, сейчас — чат-боты. ИИ, прочитавший тысячи книг, способен всего за 15 секунд составить персонализированный протокол с учетом вашего веса, расписания, травм и неприязни к творогу, пишет Феррис.
Под угрозой весь контент, где основная ценность — передача инструкции: ролики, подкасты с советами, онлайн-курсы, рассылки, блоги. ИИ становится интерфейсом ко всему этому, исходный контент превращается в сырье, с которым пользователь не взаимодействует напрямую.
Но Тим Феррис продолжает верить в силу книг. Он говорит, что секрет его методики в описании последовательности событий и ярких личных историях, которые убеждают людей менять привычки, чат-боты на такое не способны.
В 2010 году он выпустил 608-страничную книгу о том, как получить супер-тело за 4 часа в неделю «The 4-Hour Body». Ее купили миллионы людей, но некоторые друзья писали Феррису такие сообщения: «Старик, я тебя люблю, но читать такой огромный текст нет времени. Отправь, пожалуйста, пару быстрых советов, как сбросить 20 фунтов»
Стал ли кто-то из этих друзей ближе к супер-телу хоть на один шаг? Нет. Зато тысячи читателей книги сбросили более 100 фунтов, говорит Тим Феррис, вот, посмотрите сами, фотографии до и после.
И Тим Феррис понял, что он хочет писать книги для 10 тысяч человек, а не снимать шортсы для 10 миллионов. Некоторые его ролики к подкастам набирали 50-100 млн просмотров или 50 тысяч лайков, отгадайте, пишет Феррис, как это отразилось на загрузке самих подкастов, где были все важные нюансы? Абсолютно никак.
Происходит трансформация медиаполя, но место, где можно будет обстоятельно поразмышлять над интересной темой, останется. Оно станет меньше, но не исчезнет. Совет Тима Ферриса (а давать советы — его основная работа) такой: найдите свою заинтересованную аудиторию — удивляйте и радуйте ее. Гори оно все огнем, говорит Феррис, я буду верен длинному формату.
https://tim.blog/2026/06/12/has-ai-already-killed-nonfiction/
Его литагент убежден, что причина именно в ИИ: «2025 год стал первым крупным падением, в 2026-м стало ещё хуже. Единственное реальное изменение за этот период — это скачок в развитии искусственного интеллекта».
Тим Феррис — гуру селф-хелпа, на русском выходили его книги «Как работать по 4 часа в неделю», «Совершенное тело за 4 часа», «4-часовой шеф-повар». Книги Ферриса — это практические инструкции, как улучшить свою жизнь.
Лучшим медиа для инструкций в 2019 году были книги, сейчас — чат-боты. ИИ, прочитавший тысячи книг, способен всего за 15 секунд составить персонализированный протокол с учетом вашего веса, расписания, травм и неприязни к творогу, пишет Феррис.
Под угрозой весь контент, где основная ценность — передача инструкции: ролики, подкасты с советами, онлайн-курсы, рассылки, блоги. ИИ становится интерфейсом ко всему этому, исходный контент превращается в сырье, с которым пользователь не взаимодействует напрямую.
Но Тим Феррис продолжает верить в силу книг. Он говорит, что секрет его методики в описании последовательности событий и ярких личных историях, которые убеждают людей менять привычки, чат-боты на такое не способны.
В 2010 году он выпустил 608-страничную книгу о том, как получить супер-тело за 4 часа в неделю «The 4-Hour Body». Ее купили миллионы людей, но некоторые друзья писали Феррису такие сообщения: «Старик, я тебя люблю, но читать такой огромный текст нет времени. Отправь, пожалуйста, пару быстрых советов, как сбросить 20 фунтов»
Стал ли кто-то из этих друзей ближе к супер-телу хоть на один шаг? Нет. Зато тысячи читателей книги сбросили более 100 фунтов, говорит Тим Феррис, вот, посмотрите сами, фотографии до и после.
И Тим Феррис понял, что он хочет писать книги для 10 тысяч человек, а не снимать шортсы для 10 миллионов. Некоторые его ролики к подкастам набирали 50-100 млн просмотров или 50 тысяч лайков, отгадайте, пишет Феррис, как это отразилось на загрузке самих подкастов, где были все важные нюансы? Абсолютно никак.
Происходит трансформация медиаполя, но место, где можно будет обстоятельно поразмышлять над интересной темой, останется. Оно станет меньше, но не исчезнет. Совет Тима Ферриса (а давать советы — его основная работа) такой: найдите свою заинтересованную аудиторию — удивляйте и радуйте ее. Гори оно все огнем, говорит Феррис, я буду верен длинному формату.
https://tim.blog/2026/06/12/has-ai-already-killed-nonfiction/
❤44🔥16😁12👍2🤔2❤🔥1👏1